Нью-Йорк встретил меня жарой и запахом расплавленного асфальта. Почти как в Лос-Анджелесе, честное слово, только солнце какое-то другое. Но все равно не так жарко, как в Мохаве, где я провел четыре дня. Ну и в Лос-Анджелесе дул океанский бриз, а здесь все иначе. Но все равно хорошо, потому что дом есть дом.

Меня никто не встретил — я не давал таких распоряжений. Вышел с вокзала с чемоданами, поймал такси, загрузил их в сундук сзади, который в нынешние времена заменял багажник, после чего назвал адрес на Парк-авеню. И мы поехали.

План на поездку я не просто выполнил, я его еще и перевыполнил. Потому что помимо документов на собственность на землю у меня в саквояже лежала еще и рукопись нового сценария, уже по «Заклятию», с той самой жуткой куклой Аннабель. Получилось в действительности страшно, и я представлял, каково будет это смотреть неискушенному еще в эти времена зрителю. Это там, в будущем я мог смотреть «Астрал», который считался реально страшным фильмом, и засыпать от скуки. Но сейчас таких практически нет, для этих людей кино — настоящая магия. Может быть, как раз потому что телевизоров еще нет, а их заменяют радиопостановки.

По дороге водитель рассказывал, что начинаются проблемы даже у них. Слишком много людей из тех, что лишились работы, решили стать таксистами. Это обвалило цены, а еще многим большую часть денег приходилось отдавать за аренду машин владельцам таксопарков. Этому было проще — у него машина была своя, он заработал на нее, трудясь на дорожных работах на севере. Я вспомнил о том, что в Нью-Йорке скоро будет бунт таксистов, потому что будет твориться настоящий бардак. Водители будут драться с полицией и поджигать машины вот таких вот, независимых.

Потом все как-то успокоится, правда я не помнил, как именно. Но знал, что в таксопарки вкладываться не стану, потому что это не самый прибыльный бизнес. Да, водителей много, но все же это мне не нужно.

Добрался я скоро, отдав чуть ли не последнюю пару долларов, вышел, прошел мимо швейцара, который вежливо поздоровался со мной, поднялся на нужный этаж. Открыл дверь и вошел, поставив чемоданы.

Гэй вышла встречать меня в легком черном платье, волосы ее оказались убраны. Смотрела она на меня так, будто я уезжал не на три недели, а на целых три месяца. Она подошла, обняла меня, и я почувствовал себя лучше. Любящая женщина рядом делает все лучше, как не крути.

— Соскучилась? — шепнул я на ухо.

— Нет, — ответила она. — Просто заскучала.

Она несколько секунд посмотрела на меня с серьезным лицом, а потом расхохоталась. Спросила:

— Обедать будешь?

— Да, — кивнул я. — У меня последнюю пару дней денег даже на обед не было. Все потратил, представляешь?

— Вот как? — спросила она и улыбнулась. — То есть босс, и без денег?

— Ага, точно, — кивнул я. — Самому неприятно.

— Представляю. Великий Лаки Лучано, или как там тебя называют, и вдруг остался без гроша. Надеюсь, спустил все не на шлюх, и не на бурбон?

Я посмотрел на нее — серьезно она или нет. Я ей ни разу не изменял, хотя среди людей моего круга общения это в порядке вещей и не считается чем-то предосудительным. Я, кстати, собирался менять это, введя хотя бы в масштабах своей Семьи запрет на измены женам. Потому что если человек верен своей семье, то больше шансов на то, что он будет верен и Семье.

— Нет, — я покачал головой. — Зато мы с тобой теперь крупные землевладельцы. У нас несколько тысяч акров.

— Несколько тысяч акров бесплодной пустыни… — проговорила она.

— Это пока. Можешь последить за новостями, скоро узнаешь кое-что интересное.

— Ладно, — она улыбнулась. — Мне нужно полчаса, чтобы что-нибудь приготовить. А у тебя ведь сейчас начнется работа?

— За полчаса я управлюсь, — ответил я. — А потом поедем отдыхать. Хочешь в «Коттон»?

— Хочу… — даже чуть стеснительно сказала она. — Все, я готовить, потом буду собираться, а это долго.

Она чуть ли не вприпрыжку побежала на кухню, а я взял чемоданы. Один занес в спальню — там ничего серьезного, потом разобрать, просто одежда. А со вторым пошел в кабинет, открыл. Сперва достал сценарий и сразу же убрал в ящик стола — его надо будет отдать машинистке на перепечатку, а потом почтой отправить в Лос-Анджелес ЛеБарону на студию.

А вот с купчими все было интересно. У меня все лежало вперемешку, и их нужно будет разобрать. Часть земли я в любом случае планировал продать после легализации азартных игр и постройки дамбы. Там ведь будет вода и электричество, так что она станет дороже. А самые лучшие участки пойдут под казино, мотели, заправки и дайнеры. И все под одним и тем же брендом — «Лакис». И вот я уже не просто гангстер, а уважаемый бизнесмен, который держит франшизу.

Завтра надо будет встретиться с Бруни, послезавтра с Лански — подготовка к открытию суповых кухонь должна уже подойти к концу. И помещения должны переоборудовать уже, останется только выкупить их на имя фонда. А часть денег отмыть. Все просто: покупаем по завышенным ценам на грязные деньги, которые мы «пожертвовали» в фонд. А потом подставные лица возвращают нам деньги, но, естественно, не просто так. Теми или иными способами, легальными — например, платят фирме Лански за консультационные услуги на бирже. Или покупают у меня крупную партию сахара. Сахар не забирают, но деньги уже у моей фирмы, налог по ним уплачен, и они совершенно чистые. Или покупают акции, а потом якобы «продают» их нам. Не забесплатно, естественно — мы даем им деньги, а потом они возвращают нам их обратно еще каким-нибудь путем.

Я планировал еще несколько способов — например, нанимать своих людей на должность управляющих кухнями с хорошим окладом — сто долларов в неделю, скажем, должность же важная. И пусть они не будут появляться на работе, но деньги получать будут, а это будет уже четыреста долларов в месяц. Что само по себе немало.

Я собирался отмывать деньги через фонд в больших количествах и понимал, что к этому подсосется кто-нибудь еще. Те же политики, которым нужно легализовывать свои взятки. В общем, тут игра пойдет по-крупному. И это не колхозная схема по типу зарегистрировать ИП, а потом указывать в прибыли большие суммы, чем приходят на самом деле. Знал я нескольких таких еще на заре своей карьеры, и очень быстро за ними начинал охотиться ОБЭП.

Но главная жара пойдет, когда откроются казино. И там вообще несколько вариантов — пишешь в книгах, что сегодня какой-то придурок проиграл в столы сто тысяч долларов, платишь с них налог, и получаешь уже чистые деньги. Или наоборот, часть денег можно не вписывать в книги, а брать себе, если нужна будет грязная наличность.

Была еще одна интересная схема с отмывкой фальшивых денег. Но для этого нужны печатные станки, банковские клише, хороший фальшивомонетчик. И это было бы интересно, потому что позволило бы заработать миллионы долларов в год. Но только вот я отложил ее на потом. Ведь нужно сперва добыть эти самые клише, а тут не подрядишь какого-нибудь Джона Диллинджера, чтобы он со своими парнями ограбил казначейство.

Я подумал немного и ухмыльнулся. А ведь в эти времена защиты вообще нет никакой. В Советском Союзе, я слышал, так вообще денежки просто рисовали, как и продуктовые карточки, паспорта и все остальное. От руки, это делали хорошие художники. Хотя может быть это просто байки, черт его знает.

Но с купчими я разобрался быстро, разложил их по стопкам, засунул в папки и убрал в сейф. Потом взял из сейфа три сотни — это из подарков на свадьбу еще остались, мы потратили далеко не все. Положил в бумажник, сунул в карман и сразу почувствовал себя увереннее. Реально же мелочь только оставалась, и вообще никак было.

Когда закончил, Гэй как раз постучала в кабинет, чуть приоткрыла дверь и сказала:

— Обед готов. Выходи.

Я закрыл сейф ключом, который носил с собой. Запасной у меня лежал в нише под подоконником, таком естественном тайнике, который остался из-за дефекта стройки. И отправился на кухню.

Там была яичница с беконом, тосты, кофе — ничего особенного, просто обед на скорую руку. И пусть меня уже разбаловала итальянская кухня в разных ресторанах, в которых мне приходилось питаться, я все равно не стал кривить нос. А чего? Женщина старалась, готовила.

Гэй сидеть со мной не стала и ушла в спальню, я услышал, как захлопали шкафы. Быстро срубал все, что было на столе, выпил кофе и даже не поленился помыть посуду. Потом поднялся и пошел в душ. Разделся, вымылся начисто — в поезде такой возможности особенно не было, несмотря на душевые, но там надо было экономить воду. Потом побрился тщательно — боссу нельзя появляться не то что с бородой, а даже с щетиной.

Членов мафии часто изображают с усами в фильмах, такими смешными. Но я знал, что на самом деле это не так. В Коза ностре нельзя носить усы, это практически табу. А вот что в Италии в каморре, что в Неаполе, наоборот, усы и бороды — это часть имиджа.

Это не абсолютный закон на самом деле, просто среди нашего поколения так принято, ведь усы носили люди Маранцано, их еще и называли «усатыми Питами». Но, как я успел понять, после того как я буквально привел к власти Бонанно, они стали массово сбривать их. Американизировались, в общем. Некоторые выеживались, но если твой капо напрямую говорил: «убери это», то оставалось только подчиняться. Это закон.

Когда я закончил, то переоделся в свежее белье, которое Гэй оставила мне в ванной — поняла, что я захочу помыться с дороги. И отправился в спальню, немного полежать — после поезда, даже такого люксового, как тот, что ходил из Чикаго в Нью-Йорк, я чувствовал себя нехорошо.

Правда, сразу стало понятно, что поваляться не получится — Гэй завалила всю кровать своей одеждой. И сама стояла перед зеркалом с двумя платьями на вешалках в руках — примеряла. Сколько же у нее платьев, черт подери. Сама же она была только в белье, оно в это время было забавным, но при этом достаточно сексуальным. Не глупые стринги, которые носить еще и негигиенично.

— Может, в постель? — спросил я, посмотрев на нее.

— Нет, Чарли, мне надо собраться, — ответила она. — Позже, когда вернемся, хорошо?

Ну раз не хочет, значит не хочет. Поэтому пришлось вернуться в гостиную. Я постоял немного, потом налил себе выпить виски, из того, что гнали Макгрегоры, потом обрубил кончики сигары, сел. Включил радио и прикурил.

По радио рассказывали разное. Про выборы в Конгресс — обсуждались тарифы и сухой закон, демократы и республиканцы спорили о них. В Чикаго автомобиль врезался в поезд, пострадали около ста человек. Там же яхта столкнулась со скоростным катером на озере. Монакский гонщик Луис Хирон выиграл Гран-при в Бельгии. Ну и Гинденбург посетил Рейнскую область. От последнего меня передернуло — ее же ремилитаризировать будут. Меня вообще новости из Германии очень тревожили. Надвигалась Вторая мировая, и если кто-то ее только предчувствовал, то я ясно знал, что она будет.

Ну и про депрессию, естественно. Это вообще основная тема.

* * *

Вечером мы отправились в клуб. Оуни сегодня там не было, но нас все равно встретили как дорогих гостей, посадили за хороший столик, сбоку от сцены, но так, чтобы все было слышно и видно. Эллингтон сегодня тоже не выступал, но оркестр на месте, играл что-то медленное и томное, и несколько пар кружились на танцполе.

Гэй кивнула нескольким знакомым, обнялась с какой-то девушкой и перебросилась парой фраз. Потом мы сели у столика, она посмотрела на меня и спросила:

— И мы приехали просто так? У тебя нет никакой встречи?

— Никакой встречи, — ответил я. — Мы пришли поужинать и послушать музыку. Провести время вместе. Я соскучился.

Она улыбнулась шире и поцеловала меня. Потом подошел официант и принес меню. Я заказал скотч и стейк с картошкой, а Гэй долго читала меню, взяла что-то из еды. Я смотрел по сторонам и повернулся только когда услышал:

— Мне, пожалуйста, воды. Газированной.

Я посмотрел на нее и переспросил:

— Воды?

— Воды, — кивнула она.

Это было странно. Обычно, когда мы были в общественном месте, она хлестала шампанское, как воду. А потом мне вспомнилось — она ведь давно уже не пьет. Причем вообще.

— Ты давно не пьешь, — сказал я. — Ты себя плохо чувствуешь?

— Я себя чувствую очень хорошо, — она улыбнулась, а потом вдруг сказала. — Я беременна, Чарли.

И тут меня словно по голове ударило, я вскинул руку и перекрестился, уже привычно, по-католически. Посмотрел на нее еще раз. Она смотрела в ответ, немного настороженно, будто не знала, как я отреагирую. А у меня перехватило дыхание. Ребенок? Серьезно?

— И давно ты знаешь? — я с трудом выдавил это из себя.

— Уже больше месяца, — ответила она. — Я хотела сказать тебе раньше, но ты был в делах. Потом уехал. А сегодня… Мне кажется, сегодня хороший день, чтобы сказать это.

Я вдруг вспомнил — точно, когда мы ехали с мессы, она ведь хотела мне что-то сказать, а я не обратил внимания. А потом закрылся в кабинете и стал перебирать дела, строить планы. Ребенок. У меня будет ребенок. В голове не укладывается — в прошлой жизни у меня их не было, а в этой, насколько я знал, тоже. Хотя в случае Лучано они, может, и были, но не объявились.

— Это хорошо, — сказал я.

— Ты так считаешь? — посмотрела она на меня.

— Да, — я кивнул и взял ее за руку. — Это очень хорошо.

Она выдохнула и улыбнулась, причем на ее лице отчетливо было видно облегчение. Бедная моя, представляю, как она ходила столько времени и не знала, как мне об этом сказать. Потом потянулась к сумочке, достала оттуда пачку «Пэлл Мэлл», вытащила сигарету и привычным движением прикурила.

Я посмотрел на нее, потом на сигарету, потом на ее живот. Пока обычный, ничего не видно. Но там уже сидит мой ребенок. А она курит.

— Гэй, — сказал я.

— Что? — она посмотрела на меня.

— Потуши сигарету, — твердо ответил я.

— Чарли, но я только закурила.

— Вот именно, — сказал я. — Потуши. Ты навредишь этим ребенку.

Она посмотрела на меня таким взглядом, каким смотрят на человека, который говорит очевидную глупость.

— Чарли, я никак не наврежу этим ребенку. Наоборот — это полезно. Врачи говорят, что это успокаивает нервы и помогает при токсикозе.

— Какие врачи это говорят? — вырвалось у меня, а потом я вспомнил. Сейчас же антитабачников еще нет, курят вообще практически все, и сигареты рекламируют чуть ли не как лекарство. Для похудения, для успокоения нервов, и при беременности тоже.

— Да все врачи, — сказала она. — Ты же видел рекламу — «Ваш врач рекомендует 'Кэмел». И все такое.

— Гэй, это реклама, а не медицина, — сказал я.

— Это слова врачей.

— Им просто платят табачные компании, — я потянулся и аккуратно вынул сигарету у нее из пальцев, после чего потушил в пепельнице. — Беременным нельзя курить.

Она посмотрела на меня, потом на сигарету, которую я буквально втоптал в пепельницу. Точнее на то, что от нее осталось. И спросила:

— С чего ты взял, что беременным нельзя курить?

Ну да, откуда я знал? Да потому что куча исследований будет в будущем о том, как плохо влияет на плод курение. А сейчас, в тридцатом году, все не так, медицина об этом не знает. Это в мое время об этом в курсе каждый школьник, правда они все равно курят, а сейчас в действительности это считается чуть ли не лекарством.

— Я твой муж, — решил я надавить на патриархальные традиции. — И это мой ребенок. Мне лучше знать.

— Это не аргумент, — сказала она.

— Это аргумент, — отрезал я.

Официант принес бурбон, еду и воду. Я сделал глоток, после чего отложил стакан и посмотрел на нее. Да, и мне теперь тоже дома нельзя курить. Хотя бросить бы на самом деле, но сложно, когда вокруг смолят вообще все. Я хоть на сигареты с фильтром перешел, а они обычные курят.

— Ты это серьезно насчет курения? — спросила она наконец.

— Абсолютно, — кивнул я. — Больше не куришь, совсем. Пока не родишь.

Она взяла свой стакан с водой и сделала маленький глоток, а потом сказала, глядя в сторону сцены:

— А если у меня нервы разойдутся? Или я тебя пилить начну?

— Найдем другой способ успокоить нервы.

— Какой?

— Музыка, — пожал я плечами. — Будешь гулять с Роуз. Или чай пить.

— Чай… — проговорила она. — Не кофе. То есть чай?

— Кофе тебе тоже нельзя, — сказал я.

— Ты серьезно? — воскликнула она.

— Ну… — я немного подумал. Это в действительности уже перебор. — Кофе можно, если только с молоком. Одну чашку в день. А чай я тебе достану хороший. Специально съезжу в Чайнатаун и куплю у китайцев.

Ну да, чай беременным можно. Если зеленый. Или черный лучше? Черт, и у докторов не спросишь, они сейчас ничего не скажут, в особенности про чай. И на то, что я запретил жене курить, тоже только пальцем у виска покрутят.

Да, все-таки сейчас дикие времена, и все совсем не так просто, как раньше.

Оркестр перешел на что-то более быстрое, еще несколько пар пошли на танцпол. Гэй принялась за еду, я тоже, и какое-то время мы просто ели и слушали музыку.

А я думал.

Ребенок. У меня будет ребенок, мать его. В прошлой жизни не было — не заводил. И жены не хотели, и работа была, и бизнес был такой… Особенный. Меня ведь в любой момент могло не стать. Да, он все равно остался бы обеспеченным, но без отца расти… Я вот рос, и мне не понравилось, хотя он был жив, просто ушел. А может, с отцом я бы нормальным человеком был, инженером на заводе работал бы, квартиру купил бы годам к сорока, однокомнатную, и обставил бы ее мебелью из «Айкиа».

А что я вообще о детях знаю? Да, в общем-то, немного совсем — первое время они просто лежат, пьют молоко, какают и спят.

Интересно, сейчас хоть подгузники есть? Да нет, наверное, их еще не изобрели, и надо многоразовые использовать. И пеленки тоже многоразовые стирать. А вот молочные смеси, наверное, уже есть, примитивные. А если у нее молока не будет?

Да, дурак, что ли? Кормилицу найму, вот и все, в эти времена это не проблема. Главное ее к доктору сводить, чтобы точно убедиться, что здорова. А подгузники… Можно и изобрести, надо только придумать, как это сделать. Ну ткань, ватой набить там внутри, чтобы не протекало…

Да не, бред, никто их покупать не будет. Они дорогие будут, а сейчас депрессия, и если их и делать, то только для себя.

Но ведь можно и няню нанять, у нас благо свободная комната для прислуги есть в квартире, тоже не проблема.

Еще дети болеют в самый неподходящий момент — я был таким болезненным ребенком. И орут по ночам, потому что мать мне рассказывала, что меня тоже всю ночь с рук на руки передавали, я просто не спал.

А еще ребенок — это рычаг управления. До меня добраться будет сложно, Гэй я тоже смогу защитить, потому что она умная, осторожная, и понимает, какими делами я занимаюсь. А ребенок — это совсем другое. Он маленький, беспомощный, и не понимает, что такое опасность. И раньше лет десяти его по-настоящему осторожным быть не научишь.

От этой мысли мне стало нехорошо. Я сунул в рот еще кусок стейка, прожевал и поймал себя на мысли о том, что не чувствую вкуса.

А еще я — гангстер. Да, выбирал я это не очень добровольно, потому что попросту попал в это тело, хоть в прошлой жизни законопослушностью и не отличался. Но я в Семье, и уйти из нее всего один вариант — смерть. А ребенок…

Какое у него будущее будет? Понятное дело, что первое время он ничего не поймет. Почему ему постоянно уступают, почему его боятся, с ним даже не пересекаются взглядом и ни одного лишнего слова себе не позволяют. Потом ему объяснят, что это из-за отца, он подумает, что я крутой, и решит, что надо идти по той же дорожке. И тогда мне придется помочь ему, ввести в Семью.

Или найти такой легальный бизнес, который прокормит его и без этого. Научить управлять чем-нибудь, и пусть работает. Только ведь нет, его все равно будут тянуть. Общаться-то он будет с сыновьями таких же мафиози.

Это нечестно, наверное — приводить ребенка в такую жизнь. Но я его хотел, не один раз задумывался же о том, какие у меня будут потомки, и вообще. Вот Лучано в истории, которую я знал, ребенка так и не завел, по крайней мере наследника, потому что не хотел, чтобы его ассоциировали с самым известным гангстером всех времен.

Гэй заметила, что я молчу, посмотрела на меня.

— Ты думаешь о чем-то плохом? — спросила она.

— Нет, — я покачал головой. — Просто о кое-чем сложном. О нас.

— Но ты рад?

— Рад, — кивнул я. — Я очень рад. Я хотел ребенка, с тобой. Просто… К этому нельзя подготовиться, понимаешь?

— Понимаю, — кивнула она. — Когда у меня задержка была, я тоже сперва испугалась. Пошла к врачу, он сказал. Но я просто не знала, как ты отреагируешь.

— Все хорошо, — сказал я.

— Тогда пошли танцевать? — предложила она.

Я подумал немного и решил — к черту эти мысли. Пусть все будет как будет, а я просто приложу усилия, чтобы он вырос здоровым, и чтобы стал достойным человеком. А захочет пойти по моим стопам — тоже помогу. Только пусть это будет его сознательный выбор.

— Хорошо, — сказал я и протянул ей руку. — Идем.