Аль Капоне решился. Он не знал, откуда Лаки Лучано знал о его болезни, ведь о ней не был в курсе никто, кроме доктора и его самого. И это знание пугало. Первой его мыслью было избавиться от доктора, а потом попытаться разобраться с самим Лаки.

Но он быстро отбросил это, потому что понимал, что порядок в Организации держится именно на нем. Это он устранил двух боссов всех боссов одного за другим, и именно он создал Комиссию. Эта идея с точки зрения Аля должна была работать.

А еще он боялся его. Сколько раз Лаки пытались убить? И ничего не получилось, а вот его враги умирали один за другим. Да и, если подумать, то идея была совсем неплохой — сбежать от уголовного преследования, оставив вместо себя Ральфа и Нитти. Большинство вопросов они смогут решить сами, и это больше, чем он сможет позволить себе из тюрьмы.

Тем более, что Лаки говорил, что вопрос с посадкой уже практически решен. У Капоне раньше были мысли, что он все-таки сможет выкрутиться, что все решится. А еще Лаки пообещал помочь разобраться с уголовным преследованием. И Аль не удивится, если дело внезапно исчезнет. Лучано умен, очень умен.

Поэтому Капоне решил уехать. Он поговорил с доктором, и тот порекомендовал ему клинику во Франкфурте, где все пройдет анонимно, и где риск умереть от малярии гораздо ниже, чем в других местах, даже в США. Док даже порадовался тому, что он наконец-то решился — он, кажется, искренне переживал за него.

Потом был переезд из Чикаго в Нью-Йорк на поезде, с чемоданом с деньгами, которыми Капоне планировал оплатить лечение, ну и просто на первые дни. Там его встретили люди Чарли, которых он предупредил через Сэла Бруни, и на машине отвезли в Лейкхерст, откуда уходил «Граф Цеппелин», который шел до Фридрихсхафена. Лететь примерно три-пять дней, но можно чуть быстрее, если погода будет хорошая. Билет был дорогой — две тысячи долларов в одну сторону. А ведь оттуда еще нужно будет как-то перебраться на Кубу.

Но лечиться он в любом случае будет долго. На лечение уйдет минимум полгода. Но Чарли обещал, что ему станет легче после лечения, а док так вообще заверил, что есть возможность полностью выздороветь. А это было хорошо, потому что в последнее время Капоне чувствовал, что ему становится хуже, мысли начинают путаться. А именно ясность мыслей и умение действовать четко сделало его тем, кем он был.

Дирижабль внушал уважение. Огромная махина, которую удерживали на земле с помощью канатов сотни солдат. Да, именно что обычные люди. Доверять свою жизнь такой штуке было страшновато, Капоне побаивался летать, но это все равно комфортнее, чем самолет. Там ведь каюты, а Аль взял себе самую дорогую, с отдельным умывальником. Правда, лететь все равно придется вдвоем. Да и не летали самолеты в Германию.

И вот сейчас он поднялся на борт цеппелина, проводник проводил его до каюты, показал, что и как. Аль не выдержал, умылся, а потом, прихватив с собой саквояж с деньгами, отправился в салон.

Вот там было роскошно — куда уж круизному лайнеру, на котором он отправился на Кубу, на встречу Комиссии. Стены были обшиты деревом и тканью, имелись и большие иллюминаторы почти во всю высоту. Мебель, правда, была легкой, металлической, по-видимому, чтобы облегчить этот летучий корабль. Но стулья мягкие, столы накрыты белыми скатертями, везде фарфор, серебро, цветы.

Капоне сел, хотел было заказать себе выпить, но сухой закон тут еще действовал. Поэтому он попросил бутылочку колы, которую ему принесли уже открытой, сделал глоток сладкой газировки и посмотрел в окно. Снаружи было видно город.

Народ заполнял салон, здесь были только обеспеченные люди. Бедняки, если им нужно было попасть на другую сторону Атлантического океана, ютились в кораблях. Здесь же все иначе.

Он сделал еще глоток. Люди собирались у окон, это означало, что скоро они будут отлетать. Сам же Капоне не стал вставать — ему иллюминатор не загородили, а значит он и так все увидит.

Но в голове крутились самые разные мысли. Он улетает, все-таки улетает на лечение. Хорошо это или плохо? С одной стороны — хорошо, потому что ему очень хотелось жить, и очень не хотелось сидеть в тюрьме. Он только вышел, и недавняя отсидка ему не понравилась, несмотря на то, что он устроился достаточно хорошо. К тому же, там были люди из Организации, которые ему помогали.

Но что-то подсказывало ему, что вторая отсидка уже не станет такой комфортной. Его засунут куда-нибудь в глушь, откуда не будет возможности выбраться, и специально подальше от итальянцев. А среди тех же «микки», которых тоже немало в тюрьмах, у него полно врагов. Они еще не забыли бойню в День святого Валентина, которую он устроил, хотя это так и не было официально доказано.

Да и здоровье… Здоровье.

Но Чарли. Капоне не доверял ему до конца, потому что он был слишком… Нет, его нельзя было обвинить ни в чем явно, он не демонстрировал амбиций и не потребовал для себя титул босса всех боссов, хотя вполне мог. Но вместо этого Лаки создал Комиссию, да еще и поставил председателем Джонни Торрио.

Но ведь если он захочет, то сможет забрать Чикаго себе. Захочет — сможет, в этом Капоне не сомневался. И станет еще сильнее. Но только вот, станет ли он это делать?

А дирижабль тем временем стал подниматься вверх. Капоне выпил еще колы, посмотрел в иллюминатор и увидел, как солдаты снаружи постепенно приотпускают канаты. Он все-таки не выдержал, подошел, посмотрел вниз.

Да, город становился все меньше и меньше, и так до тех пор, пока цеппелин не поднялся на свою обычную высоту. Капоне сам не знал, как так получается, и почему дирижабли держатся в воздухе. Он слышал про какой-то газ внутри, но все равно не совсем понимал — это же огромная махина, и как газ может удержать ее в воздухе. Он же ничего не весит. И может быть, дело как раз в том, что он ничего не весит.

А потом загудели двигатели, низко и очень мощно. Капоне не удержался, потрогал стену и почувствовал вибрацию. Похоже, что там что-то большое и сильное, хотя… Эта штука же летает, а ему приходилось летать на самолетах, и там все было еще громче, да еще и винты крутились, рассекая воздух.

Дирижабль постепенно поплыл куда-то в сторону, и под ним уже был город. А потом он закончился, и пошли поля, какие-то фермы, немного леса.

Ладно, что бы он там ни думал себе, все уже решено. Примерно через неделю он будет в Германии и ляжет в клинику. Потом ему сделают укол — Капоне не особо понимал, что именно ему введут. Или дадут специальному комару укусить его.

И начнется приступ лихорадки. Аль боялся этого. Пуль или ножа не боялся, а вот лихорадки боялся — такое вот дело. Вообще болезни боялся, старости и слабоумия, о котором его предупреждали.

Теперь может и не настанет. Если он, конечно, не умрет во время лечения.

Капоне вернулся в свое кресло, чувствуя легкую дрожь в ногах. Гуд двигателей давил на уши, но не так, как он ожидал, наверное обороты сбросили. Он допил колу, появился стюард в белой куртке и принес меню, напечатанное на плотной бумаге. Здесь все было по высшему разряду и оправдывало цену билетов.

Аль заказал бифштекс с кровью, картофельное пюре и еще колы. Они еще не покинули Америку. Но потом можно будет выпить вина. Не чего-нибудь крепкого, а именно вина — оно полезно, так говорит доктор.

Пока ждал еду, он незаметно оглядывал салон. За соседним столиком сидела пожилая пара, судя по одежде, британскому акценту и количеству украшений на женщине — явно какие-нибудь английские аристократы, по какому-то делу приехавшие в Америку. Чуть в стороне был толстый промышленник с сигарой, который громко рассказывал своему молодому хлыщу-собеседнику про ситуацию на сталелитейных заводах. Дела, по его словам, шли плохо, и только большая война с оборонными заказами могут спасти ситуацию.

А ведь Чарли говорил и о чем-то таком. Не ему, а посторонним людям, но разговор все равно дошел до Капоне через знакомого журналиста из Чикаго, с которым они случайно встретились на Кубе. Говорил, что в Европе будут большие проблемы.

На Капоне поглядывали периодически, но никто не решался подсесть к нему и заговорить. Все знали, кто он такой, знали из газет и сводок новостей. Но никто не хочет разговаривать с известным мафиозо. Может быть, потом будут, когда станет скучно. Но относиться к нему все эти люди будут как к диковинной зверушке. С одной стороны, он не любил такое. С другой — внимание к нему было приятно, и раньше он даже рисовался. Если бы знал, к чему это приведет, то был бы осторожнее.

Но мысли опять вернулись к Лучано. Может быть, он знает будущее? Что-то такое Капоне слышал, поговаривали об этом, ведь он сумел заработать на крахе два миллиона долларов — это уже стало притчей во языцех. Безумные деньги практически за один день.

И он не тратит их на всякую дрянь, вместо этого развивает свой бизнес. Куба та же — многие о ней думали, но он первый, кто решился вложить в нее настоящие бабки. Опять же, в Лос-Анджелес он поехал не просто так, наверняка решил связаться с киношниками.

Куба. От дел на Кубе он обещал ему долю за присутствие. Может быть, переехать туда будет и неплохим вариантом, купить поместье, машину. Ром, сигары и фривольно одетые мулатки. Пожалуй, это будет неплохо, совсем неплохо. А еще оттуда нет выдачи, и федералы не смогут его достать.

Но только если на время. Все-таки Аль считал себя человеком действия.

И тут ему пришла в голову мысль — а ведь Лаки ему доверял. Он предложил ему войти в бизнес на Кубе, зная, что если Капоне захочет, то может попытаться забрать все. Или он настолько уверен, что у него это не получится? Или это были просто слова, а через полгода лечения Аль должен стать никем, потому что Чикаго перейдет в руки Лучано?

Черт его знает.

Капоне хотел плюнуть уже, причем в прямом смысле, но вспомнил, где находится — тут плеваться не стоит. Принесли еду, он взялся за вилку и нож и принялся за прием пищи.

Может быть, он совершил ошибку, когда поверил Лучано. А возможно, что воспользовался единственным шансом на спасение, буквально схватился за спасательный круг. Он улыбнулся, вспомнив, как вовремя Багси Сигел рассказал тот анекдот.

Ничего, здесь уже только время покажет. А его задача — добраться до Германии, лечь в клинику и пройти курс лечения, не умерев во время него.

А что будет дальше — то будет. Ну и черт с ним.