Я регулярно посещал мессы. Не я один — я всегда видел там десяток-другой человек из своей Семьи, в основном тех, кто постарше. Костелло так вообще был каждый раз. Не то чтобы я ни с того, ни с сего ушел в веру, просто это была часть работы над личным брендом. Потому что человека, о котором говорят, что он набожный католик, посадить в тюрьму будет гораздо сложнее. Да, все еще реально, но сложнее, и именно поэтому я ходил в церковь почти каждое воскресенье.

Старшие члены Семьи ходили, потому что они были приучены к этому еще с детства в Италии. Младшие, скорее всего, потому что хотели быть похожими на своего босса, или потому что хотели лишний раз попасться на глаза. Это было забавно, но я ввел моду на посещение церкви. И это по-своему хорошо.

Сегодня я отстоял всю мессу, исповедался, пусть и не став рассказывать о своих настоящих грехах, хотя падре Доменико и так все понимал, причастился. Честно прошел через очередь людей.

Когда месса закончилась, произошло то же самое, что и всегда — люди постепенно стали покидать церковь, но никто не уходил, большинство оставалось на ступенях, переговариваясь, обсуждая проблемы.

А проблемы было видно хотя бы по тому, что людям явно стало хуже. Кое-кто уже откровенно осунулся, голодал, у других на одежде появились заплаты. Медленно, но верно становилось сложнее жить.

И даже священник в своей проповеди говорил об этом, наставляя всех работать праведно и молиться Богу об избавлении. И людям явно становилось легче, именно поэтому я ценил церковь.

Когда все закончилось, падре Доменико подошел ко мне и протянул руку. Наши отношения стали лучше, в основном за счет того, что я жертвовал деньги, а еще потому что помогал прихожанам — он посылал их ко мне с разными вопросами.

— Дон Лучано, — негромко сказал он.

— Падре Доменико, — я пожал его ладонь. — Хорошая служба сегодня и проповедь хорошая. Как и всегда.

— Я стараюсь, — он улыбнулся. — Как у вас дела?

— Работы много, — ответил я. — С каждым днем все больше и больше.

— Это я вижу, — он секунду помолчал, после чего добавил. — Люди говорят о вас много хорошего, дон Лучано. Это важно.

Я не ответил. Он мне нравился в первую очередь благодаря тому, что никогда не делал вид, будто не знает о моих делах. И это было главным из его достоинств. Да, он относился ко мне иначе, чем к прихожанину, потому что я жертвовал деньги и помогал людям, но заодно он не задавал вопросов о том, откуда берутся деньги на пожертвования, и откуда у меня ресурсы, чтобы помогать.

— Есть одно дело, дон Лучано, — сказал он. — Есть пара семей, которым совсем плохо. У одной вдовы двое детей, не может найти работу — нигде не берут.

— Да, — кивнул я. — Работы все меньше. Пришлите ее в мой социальный клуб, я постараюсь помочь.

Скоро мне понадобятся рабочие руки, очень много рабочих рук. Повара, раздатчики, да на перевозках тоже — не подряжать же мне водить грузовики с хлебом «сделанных» членов Семьи. Не их уровень. Да и самое главное — они тоже будут сыты, не будут голодать. Так что…

— Хорошо, дон Лучано, — кивнул он.

Обычно он обращался к прихожанам «сын мой» или «дочь моя», но меня называл именно так. Да и говорили мы с ним на итальянском, поэтому «дон», а не «мистер». Хотя, естественно, он знал английский, и с Гэй говорил на нем.

Я двинулся на выход, и едва покинул церковь, как ко мне подошли двое людей. Мужчина лет на десять старше меня, и парень лет двадцати. Я сперва занервничал, рука сама пошла за ворот пиджака, но остановился и оружия выхватывать не стал. Не были они похожи на киллеров.

— Сеньор Лучано, — заговорил старший по-итальянски.

— Добрый день, — сказал я и попытался вспомнить его. Надеюсь, он не скажет сейчас что-то вроде «Дон Антинори передает поклон»…

— Я — Джузеппе Джордано. Вы, наверное, не помните меня, но три месяца назад к вам приходил мой сын. У нас был вопрос с арендой, хозяин помещения хотел выселить нас из мастерской.

Я посмотрел на него, честно пытаясь вспомнить, но не мог. Я вообще много кому помог в последнее время, а еще большему числу народа помогли мои люди. Вот вообще не могу вспомнить, слишком много похожих случаев. Ну а никакого Джордано я не помнил.

— Помню, — тем не менее соврал я.

— Хозяин согласился на другие условия, и мы смогли остаться, — сказал он. — Работаем дальше, ремонтируем обувь. Я хотел поблагодарить вас лично, и если вам нужно будет сменить набойку или подшить что-то — приходите. Для вас все будет бесплатно.

— Не за что, — ответил я и из вежливости спросил: — Как сейчас идут дела?

— Работаем, — сказал он. — Дела идут не лучшим образом, но работаем. Люди несут чинить, покупать новое не на что. Это плохо, но это позволяет нам выжить.

— Хорошо, — сказал я и протянул ему руку. — Если нужно будет что-то еще, то обращайтесь обязательно. Чем смогу — помогу.

— Граци, сеньор, — кивнул он.

Я двинулся дальше, но не успел отойти, как ко мне подошли женщина с мужчиной, относительно молодые. Женщина была одета в пальто, ношеное, явно с чужого плеча, мужчина в такой же костюм, хотя с первого взгляда было понятно, что ему привычнее будет рабочая одежда и кепка.

— Сеньор Лучано, — сказала она по-итальянски. — Я — Мария Конти. Мой муж работал на складе водителем. В январе его поймали при перевозке чего-то нелегального. Он не знал, что там было, просто устроился водителем.

Я посмотрел на нее, и опять же не вспомнил. Вот вообще не помню, о чем она говорит. Может быть, этот груз был связан и с нами или с Семьей Мангано — периодически грузовики с алкоголем накрывали, такое случалось. А потом мы выкупали его обратно уже со складов конфиската, а официально его уничтожали. Налаженная схема.

— Нам сказали, что ему грозит три года, — продолжила она. — Мы не могли заплатить адвокату, и падре Доменико сказал обратиться к вам.

Я кивнул, перебивать ее не стал, просто слушал.

— Два месяца назад нам сообщили о том, что дело закрыто, — сказала она. — Я не знаю, как так получилось, но Антонио вернулся домой. Он сейчас снова работает, но уже на другом складе. Я хотела сказать спасибо лично вам.

— Не за что, — ответил я, пожав плечами.

— Не говорите так, вы очень помогли. У нас двое детей, и без мужа мы в это время не выжили бы.

Я посмотрел на мужчину. Ну тут понятное дело, что в семье у них верховодила жена. Бывает такое, что сейчас, что в двадцать первом веке, ничего удивительного.

— Держитесь, — ответил я женщине. — Скоро будет легче.

— Граци, — кивнул мужчина, протянул мне обе руки, а потом потряс мою ладонь.

Я пошел дальше. Еще один мужчина, торговец, поблагодарил меня за то, что я помог ему разобраться с уличной бандой, которая требовала денег. Это я уже вспомнил, но не конкретный случай, а саму банду — они решили потрясти несколько магазинов и заставить платить себе долю, причем какую-то безумную. Бруни и его парни взяли биты и объяснили им, что так делать не нужно.

Пока я шел, еще несколько человек поблагодарили меня за что-то. И большинство я в действительности не помнил. Не помню, кто из святых, может быть даже сам Иисус Христос — я не очень-то в ладах с религией — говорил, «давайте так, чтобы ваша левая рука не знала о том, сколько дает правая». Кажется, только сейчас до меня дошло, что имеется в виду. Меня благодарят, а я совершенно не помню, о чем речь.

Гэй стояла внизу у машины и ждала. Я краем глаза видел, как она смотрит на меня, и как меня благодарят люди. Наконец-то я смог добраться до своего Кадиллака, который так и не сменил ни на что другое, дожидаясь новой восьмицилиндровой модели Форда.

Открыл ей дверь, она села. Я занял место на водительском сиденье, завел двигатель и поехал через Маленькую Италию. Знакомые улицы, я прожил тут кучу лет, только вот кое-что изменилось. Знакомые заведения либо сменили хозяев, либо закрылись.

На одном из углов стояла очередь — человек тридцать. Но никто не шумел и не толкался.

— Что это? — спросила Гэй.

— Не знаю, — пожал я плечами. — Может, раздача хлеба. Или биржа труда. Дела идут все хуже с каждым днем, ты это видишь.

— А те люди, что подходили к тебе? Они, кажется, тебя за что-то благодарили?

— Да, — кивнул я. — Я стараюсь помогать людям. Это стоит не очень дорого, зачастую хватает просто поговорить, но они благодарны.

— Они смотрят на тебя так, как будто ты святой… — заметила она. — А ты ведь, ну… Совсем не такими делами занимаешься.

— Да можешь прямо говорить, я — бандит, — я улыбнулся. — Но да, помогаю, чем могу. Если уж государство не может, то пусть лучше я вмешаюсь, чем люди потеряют дома, а потом пропадут в нищете.

— Жаль, что я не могу помочь, — выдохнула Гэй.

— Почему? — спросил я. — Ты можешь. Ты ведь песни поешь. Сочини такую песню, чтобы людям было проще в эти времена. Ее начнут крутить по радио, и так ты приободришь людей. Сама же понимаешь, это тоже важно.

— Да, но… — проговорила она. — Мы живем в квартире на Парк-авеню, и я ношу платья и шубы за тысячи долларов, драгоценности на десятки тысяч. И ты всерьез считаешь, что они воспримут мою песню всерьез?

— Ничего, — ответил я. — Дальше у тебя будет возможность помочь им. Я это обеспечу, если захочешь.

Почему бы не использовать ее и других артистов для рекламы своих суповых кухонь? Пойдут люди, мы постараемся накормить всех, кого сможем. Да и на какой-нибудь благотворительный прием можем сходить вместе, пожертвовать сколько получится. Мы еще даже подарочные деньги со свадьбы не потратили.

Надо будет, кстати, спросить у Лански, сколько там осталось с нашего капитала стартового. Ну и тех денег, которые мы заработали на бирже и получили в наследство от Массерии. Но должно быть достаточно, он не жаловался, а если бы мы потеряли слишком много, то однозначно сказал бы об этом.

Остаток дороги Гэй молчала. Я чувствовал, что она хочет сказать что-то, но не решается. Наверное, по поводу Депрессии. А ведь она еще не в курсе, что происходит на ее родине. Точнее только начнет происходить. Информация доходит искаженная, и больше по поводу внешней политики, а вот о внутренних делах большевики стараются молчать. И на самом деле просто делают хорошую мину при плохой игре.

Мы доехали до нашего дома и поднялись наверх. Гэй пошла переодеваться, а я отправился в кабинет, предварительно сказав, что буду работать, и пока меня лучше не беспокоить.

Уселся за стол, достал из ящика стола хьюмидор, вытащил сигару, обрубил кончики и прикурил. Набрал дыма в рот и взялся за газеты. У меня тут лежало несколько за последние три дня. И сейчас большая часть информации шла именно из открытых источников. Хотя многое из кулуарных разговоров, содержанием которых меня снабжал Костелло, у которого было много связей.

Заголовки об австралийских летчиках, которые совершили трансатлантический перелет и скоро будут торжественно встречены. Парад планируется.

Еще адмирала Берда чествовали, ему должны были вручить медали. Гребная регата, скачки, бокс, теннис, поло и даже про нашу бойцовскую лигу написали, о том, что Макс Бэр стал чемпионом.

В Джерси начинали продавать недвижимость, то же самое в Куинсе. Прошло еще несколько самоубийств на фоне биржевых потерь.

На следующий день летчики приземлились, собралась огромная толпа. Интервью с этими же пилотами на целый разворот. Скандал в Чикаго вокруг убийства репортера Лингле, падение брокерских займов. Начинались проблемы с медью и железными дорогами.

Во вчерашней газете писали о перевороте в Боливии, о том, что президент Сайлес отправился в бега, а в Ла-Пасе шли бои. Завод затопило двадцатью тысячами галлонов кокосового масла. Очередной рейд на бутлегеров и очередное самоубийство — на этот раз строителя.

Но была даже оптимистичная статья от какого-то экономиста, который говорил, что ситуация стабилизируется. Этот экономист явно не был на Мотт-стрит, и не видел ту очередь.

Ну и про полицию, о том, что они обещают всерьез начать заниматься организованной преступностью. Потому что недавно прошла очередная волна убийств, означавшая передел власти в преступном мире.

Много чего было. Я взял карандаш и блокнот и написал в тетради несколько строк по-русски, но латиницей. Примитивный шифр, но пока мало кто может его понять.

Больше всего меня заинтересовали именно проблемы с полицией. Это значит, что нужно ускоряться с тем, что может помочь мне отмыться в случае обвинений. Благо бордели мы почти все переоборудовали под эскорт и стриптиз-клубы, так что там сложно будет до чего-то докопаться. Адонис, правда, был недоволен тем, что денег стало меньше, но ничего, это скоро исправится.

Ну а теперь надо было разобраться с планами на ближайшее будущее. Первое — суповые кухни. Про кухни Капоне писали в газетах, хотя он их еще даже не открыл. А если мы начнем работать через месяц, то это будет настоящим взрывом.

В общем-то план достаточно простой, схема понятна. Зарегистрировать фонд, начать закупать продукты у фермеров, дать цену выше рыночной — их поддержка тоже может помочь в случае чего, а они не преминут заявить о том, что фонд спас их от банков. Выкупить помещения для кухонь по завышенной цене через подставных лиц, официально оформить персонал. Это решит сразу несколько задач, причем накормить людей — далеко не главная из них. Будем отмывать деньги и строить репутацию.

Но тут важно, чтобы это было не как у Капоне. Не гангстер, который кормит людей, чтобы купить симпатию, а человек, который делает то, что не делает правительство. И для этого нужна информация в газетах, именно в таком тоне. Но купленные писаки тоже есть.

Главное, чтобы это не коснулось Рузвельта. Наоборот, пусть пишут о том, что он хочет сделать все, как надо, но Гувер пихает ему палки в колеса. Старого президента надо сливать, с ним договориться не получится.

Второе, и уже срочное — Вегас. Осталось меньше полугода до того, как там легализуют азартные игры. И уже выделены первоначальные ассигнования на постройку дамбы. Пока о ней еще особо никто не знал, но в следующем же году начнется строительство, и цены на землю пойдут в рост. И тогда покупать будет уже поздно. Именно об этой поездке я и говорил Гэй вчера, так что отправлюсь в ближайшее время. Возьму с собой Багси в качестве охраны, да и вообще.

Я обдумывал это, продолжая записывать в блокноте. Потом, не знаю зачем, но начертил большое здание несколькими штрихами, и вывеску на нем сделал — «казино». И даже логотип в виде стилизованной рулетки нарисовал.

Куба еще, но это полностью проект Мейера, и именно он этим будет заниматься. Он же и хотел. Пусть переоборудует помещения, закупает слоты и прочее. А еще надо купить несколько участков, только сперва проверить, выдержат ли они высотные здания. Мои отели и казино должны быть большими. Но мой еврейский друг об этом уже в курсе, ему даже напоминать лишний раз не придется.

Киностудия. Акции уже закуплены, брокеры Лански трудились все время, пока мы были в пути и на самой Кубе. Так что теперь я достаточно крупный акционер, владею почти двадцатью процентами студии. Рынок под конец на это отреагировал, цены пошли вверх, но люди стали только охотнее продавать за счет этого. Да, Ардиццоне потратит больше, чем мог бы, и на выделенные им сто двадцать тысяч больше четырех-пяти процентов скупить не сможет. Но это уже блокирующий пакет у нас двоих, а не просто миноритарный. Дело идет нормально.

Профсоюз, но тут всего одно слово. Записывать о приказах на убийства, которые я отдал, естественно, не стоит. Не такой уж у меня и сложный шифр. Но Бухальтер сделает свое дело быстро и четко, я в нем не сомневаюсь. У него есть репутация жесткого парня, и есть связи в самом профсоюзе.

А теперь главное. То, ради чего это все в общем-то и затевалось.

Рузвельт. И вот это — самое сложное и самое важное одновременно. Потому что дружба с будущим президентом — это уже совсем интересно. Это фактически иммунитет, по крайней мере, если мы не будем лишний раз высовываться. А мы не будем, именно для этого я и создал Комиссию, и отказался от самого грязного бизнеса — наркоты и проституции.

И я не могу просто прийти к нему и сказать, что поддержу его на выборах. Он просто не станет со мной разговаривать. Нужно сперва, чтобы он увидел меня с другой стороны, не как гангстера, а как человека, который делает что-то в городе.

Он ведь тоже будет стараться помочь, очень сильно, объявит новый курс, ну и все такое.

И тут нужно, чтобы он увидел во мне союзника. Это может стать началом прекрасной дружбы, тем более, что определенные связи с демократической партией благодаря Костелло у меня есть.

И по сути я делаю все для этого. Суповые кухни не могут не заинтересовать Рузвельта, особенно если их будет много, и они будут закреплены за фондом, учредителем которого буду считаться я.

Ну а насчет выборов — он ведь поймет, что я могу сильно помочь ему. Итальянцы в Нью-Йорке всегда голосовали единым блоком, а их немало. Миллион по самым скромным прикидкам. И их голоса уже у меня в кармане, правильные люди скажут им, что нужно голосовать за одного кандидата.

А еще Гарлем, черных не так много, тысяч сто пятьдесят, но Бампи и Квинни держат их у себя в кармане. У меня с ними тоже договоренности, и они поддержат, кого надо.

И профсоюз. Когда там встанет нужный человек, это добавит еще один рычаг. Десятки тысяч рабочих и совершеннолетние в их семьях тоже могут голосовать. Когда дело дойдет до выборов, они будут слушать профсоюзное руководство.

А еще актеры. Кино — это тоже голоса. У актеров такая публика, которой нет ни у одного политика. Миллионы людей каждую неделю ходят в кинотеатры, смотрят на экран и видят там людей. То, что они видят — формирует то, как они думают. Ну и в целом уговорить их поучаствовать в агитации будет не лишним. Но это уже позже, когда речь пойдет о президентских выборах.

В любом случае, у меня в кармане голоса примерно четверти Нью-Йорка. Хоть сам в губернаторы баллотируйся. Но меня не пропустят, определенно не пропустят. Хотя, если надо будет, можно и пойти в политику, и стать, скажем, президентом Кубы. Пролоббировать присоединение к США в виде штата с определенной автономией. Или просто стать тропическим диктатором.

Ладно, с этим мы еще посмотрим.

Я дописал в блокноте последние слова, отложил его и карандаш. Посмотрел на сигару в пепельнице, которая уже успела потухнуть — я совсем забыл о ней. Взял, снова прикурил, откинулся в кресле и некоторое время сидел так.

Люблю такие моменты на самом деле. Когда все четко и распланировано, когда становится понятно, как действовать дальше. Импровизацию не люблю. Ну ее на фиг эту импровизацию, когда такие вещи на кону. Хотя в двух мафиозных войнах, через которые я прошел за этот неполный год, пришлось немало импровизировать. И несколько раз я прошелся по грани.

Но пока вроде ничего не предполагается. Есть две опасности — Антинори, который в любой момент может взбунтоваться против Комиссии и попытаться убрать меня. Но там есть Санто — он предупредит, в случае чего.

И есть преследование со стороны полиции. Но главная угроза — Дьюи, пока нейтрализована. В Нью-Йорке он пока не появился, а если появится, я об этом узнаю.

Хотя, может быть, став другом Рузвельту, я смогу избавиться от этого и без силовых методов. Хотя… Вполне возможно, что они будут конкурентами. Баллотировался Дьюи на президентские выборы? Не помню. А вот на губернаторские точно, а потом их даже выиграл.

В дверь постучали. Гэй, кто же еще, дома никого нет.

— Войди, — сказал я.

Моя жена открыла дверь. Она, естественно, уже успела переодеться в простое домашнее платье и распустила волосы. В руках у нее была чашка кофе на блюдечке, она прошла и поставила ее мне на стол.

— Спасибо, — кивнул я. — Сейчас я додумаю, докурю, и сходим куда-нибудь. Сегодня день свободный.

— Куда? — спросила она.

— Может быть, в парк? — предложил я. — Лето же.

— Нет, — она покачала головой. — В парках сейчас эти лачуги, где ютятся бедняки. Не хочу на них смотреть. Жалко их очень.

— Тогда в кино? — спросил я.

— Можно, только с пре-шоу, — согласилась она. — Сейчас можно посмотреть «Волшебное озеро». В «Рокси» его показывают. Там русский хор, балет, орган, танцы. Должно быть интересно.

— Русский? — спросил я.

— Русский, — кивнула Гэй.

— Ну хорошо, — я снова набрал в рот сигарного дыма, выдохнул, а потом сделал глоток чуть остывшего кофе — Гэй знала, что я не люблю горячий-горячий. — Пойдем.

— Тогда я пойду одеваться, — она улыбнулась и выбежала наружу.

Хорошо с ней. Ну ладно, тогда будем смотреть на балет.