В субботу был важный день — мы должны были встретиться с Бенджамином Шлезингером, главой швейного профсоюза, и попытаться убедить его работать с нами. С нами поехал Бухальтер, которого Лански чуть раньше рекомендовал мне в качестве связующего звена с профсоюзом. По его словам, он был надежным человеком.

А еще все говорили мне, что Шлезингер не станет работать с нами. Что он — настоящий социалист, и никогда не свяжется с организованной преступностью. Но я собирался попробовать зайти с законной стороны. Просто аккуратно зайти и переговорить. Предложить деньги, тем более, что профсоюз сейчас переживал не самые лучшие времена.

Хотя было ощущение, что не получится. Уж слишком сильно меня убеждали, что не получится ничего. Слишком сильно.

Но я все-таки решил попробовать.

Мы встретились около штаб-квартиры Шлезингера на Шестнадцатой Западной. Лански приехал вместе с Бухальтером, и вместе они выглядели достаточно забавно — как братья почти. Из-за сходства в типичной семитской внешности: Бухальтер был пусть и выше, но у него оказался длинный прямой нос и большие уши. Хотя, красивый мужик, ничего не скажешь, улыбкой был похож на Багси, да и одет оказался хорошо.

Я поздоровался с мужчинами, и мы двинулись внутрь помещения. Бухальтер шел чуть впереди, с видом человека, который уже бывал здесь и знает, куда идти. Лански, как обычно, привез какую-то папку с документами. Я не удивлюсь, если у него на самом деле там стальная пластина, как в фильме «Жмурки». Хотя нет, до такого сейчас не додумались.

Вид у Мейера был такой, будто он заранее был уверен в том, что разговор закончится плохо. Хотя я и понимал, что если он и закончится плохо, то не для нас. Придется его убирать, потому что профсоюз для меня жизненно важен.

Потому что это по-настоящему большое дело. И дело даже не в огромных деньгах, которые там крутились, а в том, что это были голоса на выборах. Десятки тысяч рабочих, которые голосовали так, как им скажут. А еще они могут выйти на улицы, когда это будет нужно, и могут остановить целую отрасль одним своим решением. Это была сила, и мне нужна была эта сила.

Тем более, что Бонанно передал мне фабрики, из-за которых мы спорили с Маранцано, сразу после его смерти. Не просто так, естественно — мы вернули ему деньги, ровно ту же сумму, за которую Сэл выкупил их у вдовы. А с учетом того, что мы были готовы заплатить ей больше, чем дал бывший босс всех боссов, фабрики достались нам даже дешевле, чем мы планировали.

Но теперь у нашей Семьи было целых пять фабрик. Больших. И этого было достаточно для того, чтобы войти в бизнес. Давало формальные основания для разговора с профсоюзом.

Секретарша на входе в кабинет посмотрела на нас с не очень довольным выражением, она явно понимала, зачем мы пришли.

— Мистер Шлезингер ждет нас, — сказал ей Лепке.

И мы просто прошли, не спрашивая разрешения. Вошли в кабинет, который оказался совсем небольшим, да и обставлен был без особых претензий на роскошь — рабочий стол, несколько стульев, шкафы с бумагами, сейф. Но была тут интересная деталь — на стене висел портрет Юджина Дебса, известного лидера социалистического движения, о котором я знал еще с прошлой жизни, слышал что-то в школе или еще где-то. Вроде как он даже был лидером социалистической партии.

Бенджамин Шлезингер встал и посмотрел на нас. Руки он никому не протянул, и было видно, что на разговор настроен не был. Вдохнул, выдохнул, после чего сказал:

— Луис. Так значит вот о какой встрече ты говорил.

— Да, — кивнул Лепке.

— Тогда садитесь, — сказал он.

Мы сели, сам Шлезингер тоже, сложил руки на столе и посмотрел прямо на меня. И заговорил:

— Мистер Лучано, — обратился он ко мне. Значит, знал, кто я такой, и знал, зачем я пришел. — Я знаю, зачем вы пришли. И предлагаю сразу перейти к делу, чтобы не тратить ни вашего, ни моего времени.

Я усмехнулся. Кофе нам, получается, не предложат. Что ж, интересно будет его выслушать.

— Слушаю, — ответил я.

— Пока я руковожу профсоюзом, он не будет иметь никаких дел с организованной преступностью, — сказал он ровным тоном. — Я знаю, кто вы такой, мистер Лучано. Я знаю, что вы фактически владеете несколькими фабриками и активно продаете одежду за границу. Это ваше право как неформального владельца и инвестора, я не буду против, если вы ведете дела с профсоюзом в рамках трудового законодательства. Но я так понимаю, что пришли вы не за этим, верно?

— Верно, — кивнул я.

— Вы хотите другого, — продолжил Бенджамин. — Вы хотите откатов и взносов за защиту. И извините меня, этого не будет ни сейчас, ни потом.

— Мистер Шлезингер, — начал, было Лански.

— Я не закончил, — тот спокойно перебил его. — Наш профсоюз существует для защиты рабочих, а не для того, чтобы обеспечивать доход людям, которые торгуют спиртным и стреляют друг в друга на улицах. Вам нужна власть. Здесь это не сработает.

Я чуть покосился на Лепке. Тот сидел с непроницаемым лицом. Он давно пытался влезть в профсоюз, мы решили просто поддержать его, и явно слышал такое не в первый раз.

А потом посмотрел на Шлезингера. Он явно был интересным человеком, и это чувствовалось сразу. А еще он был не политиком, который просто открывает рот, транслируя правильные слова. Он явно говорил то, во что верил.

И этот портрет Дебса висел тут не просто так. Особенно с учетом, что тот фактически был в опале, был осужден на десять лет за то, что осудил вступление США в Первую Мировую. А еще пять раз участвовал в президентских выборах, в последний раз из тюремной камеры. Интересные же тогда были времена.

И я подозреваю, что этот был таким же. Ему наверняка приходилось организовывать забастовки, да и в тюрьме, думаю, он бывал. На самом деле можно было уже сворачиваться — этот человек не изменит своей позиции просто потому, что к нему в кабинет пришли явные гангстеры.

Но уйти просто так я не мог, и все-таки решил поговорить с ним.

— Мистер Шлезингер, — сказал я. — Я прекрасно вас слышу. Позвольте и мне сказать кое-что.

Он кивнул, но с таким видом, что сразу было ясно, что никаких моих слов он не примет.

— Я пришел не за откатами. Я пришел поговорить о том, как мы можем работать вместе в интересах рабочих. Мои люди тоже в профсоюзе, и они имеют право участвовать в его жизни.

— Вы хотите, чтобы я поверил, что сам Чарльз Лучано пришел в офис профсоюза из заботы о рабочих?

— Не только, — качнул головой я. — Я хочу сделать вам деловое предложение. Я понимаю, вы читали много неприятного обо мне в газетах. Там пишут много слухов, как например та история о якобы моей смерти, да и…

— Что вы предлагаете? — перебил он меня.

Остатки сознания Лаки во мне моментально взбеленились. Он не привык, чтобы люди разговаривали с ним так. Но я подавил вспышку ярости и сказал:

— Пусть мой друг, Мейер, скажет об этом.

— Мы хотим контракт на коллективные переговоры для пяти наших фабрик. Введение выборных оттуда в руководство профсоюза на стандартных условиях, без изменений. А сверх того — взнос в фонд поддержки бастующих работников, десять тысяч долларов. Единовременно, без условий.

Шлезингер проговорил:

— Десять тысяч долларов.

— Да, — кивнул я.

— И что вы хотите взамен?

— Ничего, что выходило бы за рамки стандартных отношений работодателя и профсоюза, — ответил я. — Мои рабочие в профсоюзе, часть из них — в руководстве, это будет справедливо. И все по закону.

— Мистер Лучано, — сказал он голосом, который неожиданно стал чуть выше. — Я честно скажу вам то, что думаю. Эти десять тысяч — не взнос в фонд бастующих, вы считаете это платой за вход. Чтобы иметь возможность влиять на профсоюз через своих людей. Я точно не знаю, что вам нужно, но вы не заботитесь о рабочих. Такие, как вы, не заботятся ни о ком, кроме себя.

Он говорил правду. И я прекрасно понимал, что он прав. Нет, мы определенно не договоримся.

— Я работаю в профсоюзном движении уже тридцать лет, — сказал он. — За это время я видел разных людей с разными предложениями. Но я точно знаю, что эти деньги грязные, они получены от людей с пороками, которые делают их недостойными звания настоящего человека.

— Мистер Шлезингер, — сказал я. — Я задам еще один вопрос. Каково положение в профсоюзе сейчас? Наверное, фонды полны денег, адвокаты уже оплачены, и вам хватит всего на годы вперед?

— Это не ваше дело, — буквально закричал он, и его голос чуть треснул.

— Это пока не мое дело, — сказал я. — Я просто спрашиваю. Можете ответить хотя бы из вежливости.

— Вы все равно все знаете, — он махнул рукой. — Сейчас сложное время для всех. Рабочих увольняют, взносы падают, некоторые члены перестают платить, потому что платить нечем. Это не секрет.

— Да, — сказал я. — А я ищу новые рынки для своих фабрик, сохраняю рабочие места, компенсирую издержки. И десять тысяч долларов были бы весьма кстати в вашем положении, разве нет?

— Я не продам вам профсоюз за десять тысяч долларов.

Мне неожиданно для самого себя захотелось поиздеваться, предложить двадцать. Но тут было понятно, что разговор закончился, и все аргументы исчерпаны. Шлезингер стоит на своем, и его не прогнуть ни деньгами, ни разговорами. Это просто не та порода людей.

Я поднялся. Лански тоже, а Лепке — последним. И посмотрел на Шлезингера очень многообещающе.

— Спасибо за уделенное время, — сказал я главе профсоюза.

Он кивнул и демонстративно уставился в лист бумаги, который лежал перед ним. Мы вышли, спустились вниз. Лански, к моему удивлению, первым достал пачку сигарет и закурил, а ведь он не курил практически никогда.

— Ну? — спросил Лепке, посмотрев на меня.

— Мы тебе говорили, что так пройдет, — мрачно сказал Мейер. — Как видишь…

Я подумал немного. Можно ведь провернуть все по-разному. Например, несколько фабрик случайно сгорят, или часть людей просто перестанет подчиняться профсоюзу — ресурсов на это хватит. Но при этом пострадают рабочие.

Не лучше ли будет, если пострадает всего один старый еврей?

Мы двинулись по улице туда, где были припаркованы машины. Людей тут практически не было, так что можно было говорить спокойно.

— Луис, — обратился я к Бухальтеру. — Ты его уберешь.

Лепке кивнул, вопросов задавать он не собирался. Мей покосился на меня, затянулся еще раз и сказал:

— Это не поможет. Без него власть в профсоюзе возьмет Дубинский, а он — то же самое, только со знаком минус. Этот — отъявленный социалист, тот наоборот правый. Но работать с нами все равно не согласится.

— Тогда ты уберешь и его, — сказал я Лепке. — Мей, есть человек, достаточно авторитетный, чтобы встать во главе профсоюза при нашей поддержке?

— Есть, — кивнул Мей. — Эйб Беккерман, он работает с нами.

— Да, — кивнул Лепке. — Хороший парень, он работал с нами еще в двадцатых.

Я на секунду замолчал. На самом деле, если уж кто тут хороший человек — это Шлезингер. Не потому что я как-то хорошо отношусь к социалистам, а потому что он в действительности заботится о рабочих. Но делать нечего, нам нужен профсоюз. В первую очередь для того, чтобы получить возможность влиять на голосование. Сперва на выборах в губернаторы Нью-Йорка, а потом — на президентских. Без этого козыря Рузвельт не пойдет на сотрудничество.

А он мне нужен. Откровенно говоря нужен.

Неприятно это все, конечно. Убийства, да еще и неплохих людей. Гангстеров мне было не жаль, когда я отправил на тот свет Массерию и Маранцано, так вообще был полностью удовлетворен. А вот Шлезингер — совсем другое дело.

Но это ничего не меняло. Профсоюз мне нужен. Это бизнес, не очень хороший, но все-таки бизнес.

— Когда работать? — спросил Лепке.

— Подожди немного, чтобы наша встреча забылась, — сказал я. — И постарайся сделать все без лишнего шума. Несчастный случай или вроде того. Человек в его возрасте, проблемы со здоровьем — никто особо копать не будет.

— Это будет сложнее, — заметил Бухальтер.

— Никогда не бывает просто, — ответил я. — Если бы мне нужно было просто всадить ему пулю в голову — я бы отправил Бенни. Если бы хотел сделать из него пример — Альберта. Но тут надо сделать все тихо и четко. В самом крайнем случае — попытка ограбления. Без шума, ты понял?

— Понял, — кивнул Лепке.

— Все, — сказал я. — Тогда я поехал, у меня есть еще дела.

Лански выбросил окурок, посмотрел на меня.

— А ведь он хороший человек, — вдруг заметил он. — И о рабочих в действительности заботится.

— Знаешь, — сказал я. — Есть такая вещь — категоричность. И вот он именно что категоричен. Может быть, он идеалист. Но заметь, Мей — вы говорили, что разговаривать с ним бесполезно, а я дал ему шанс. Я дал ему шанс — он отказался. Выбора нет.

— Да, — кивнул Лански. — Я понимаю.

Мы попрощались, и я сел в машину.

Остаток дня прошел без передышки. Сначала была встреча с Террановой — он в последнее время немного собрался, перестал пить, и даже дела с полицией умудрился порешать благодаря Дикси Дэвису, который после смерти Шульца стал работать на мою Семью. Я был только рад этому — он несколько раз вытаскивал меня из неприятностей, так что это хорошо.

Чиро пожаловался на одного из поставщиков и попросил разрешения действовать жестче. Я сказал ему дать человеку три дня на подумать, а потом поговорить еще. И если не поможет — уже тогда действовать на свое усмотрение.

Потом поехал на одну из своих фабрик — там была назначена встреча с поставщиком тканей, контракт с которым истекал в сентябре. Удивительно, но одно мое присутствие помогло. Сперва он хотел повысить цены на пятнадцать процентов, но я сказал, что согласен на пять, не больше. Согласился он легко.

Потом еще и еще дела. Только к шести вечера я приехал в квартиру на Парк-авеню. Я окончательно решил выкупить ее, когда жилье еще немного упадет в цене. Просто потому что она мне нравится.

Гэй была дома, сидела в гостиной с книгой — она в последнее время много читала. С загаром она выглядела очень красиво. Загар вообще, как по мне, выглядит очень красиво на женщинах, особенно если он морской, а не колхозный, и если натуральный, а не получен в соляриях.

Она подняла голову, посмотрела на меня и спросила:

— Устал?

— Немного, — ответил я.

— Есть будешь?

— Да.

— Пойдем, я тебе разогрею.

Мы двинулись на кухню. Она в действительности принялась разогревать еду, и очень скоро поставила передо мной тарелку с жареной картошкой в каком-то соусе, и с мясом. Потом посмотрела на меня.

— Кофе будешь?

— Буду, — кивнул я.

Взяла кофемолку ручную, насыпала в нее зерен и принялась крутить ручку, продолжая украдкой коситься на меня. Потом проговорила:

— Только вернулись, а ты уже весь в делах.

— Это уж точно, — мне оставалось только выдохнуть. Я улыбнулся и сказал. — Сам не рад.

— Замученным каким-то выглядишь. Может быть, надо было на подольше остаться? Отдохнул бы.

— Нет, — я покачал головой. — Я скоро уеду, один, на время.

— Куда? — тут же спросила жена. — Может быть, я с тобой?

— А тебе оно надо? — я снова улыбнулся. — Я не в какое-то интересное место поеду. В Неваду, буду покупать акры бесплодной пустыни.

— А что там будет? Там, наверное, золото найдут, прямо как на Аляске, после того, как Россия ее продала? Или нефть?

— Нет, — я качнул головой, подумал немного и сказал. — Там скоро гораздо более интересные дела будут. Но это принесет нам миллионы. Нам и нашим детям.

Она вдруг посмотрела на меня неверящим взглядом, помолчала немного и спросила:

— Чарли, а ты хочешь детей?

— Хочу, — кивнул я. — И очень надеюсь, что им не придется жить такой же жизнью, как мне. Вот и работаю так много, чтобы у них осталось легальное наследство.

Она вдруг подошла ко мне, поцеловала в щеку и вернулась к плите. Пересыпала молотый кофе в турку, налила воды и поставила на плиту. А я принялся за еду, а потом проговорил с набитым ртом:

— Завтра день вместе проведем. Приготовься, на мессу пойдем.

— Хорошо, — проговорила она.