Алёша и Миша мгновенно стали самыми ненавидимыми людьми на планете. Журналисты (от соседних стран до африканских; был даже один запрос из Новой Зеландии) хотели взять у них интервью. Издательства предлагали контракты с невероятными гонорарами, чтобы вместе написать биографическую книгу с заголовком вроде «Я сын тех, кто уничтожил Россию» (как пример все три издательства прислали «Сына террориста» Зака Ибрагима). В Украине, Польше, Чехии, странах Балтии призвали арестовать братьев, чтобы выяснить, не знали ли подростки о том, чем занимаются их родители, и не виновны ли они ли сами в том, что на всей планете нарушился привычный ход жизни.
Сами братья узнали о резонансной статье только через месяц с небольшим – когда их наконец отпустили из больницы, в которой они оказались скорее в заключении, чем на лечении от последствий волны с Морозом.
Больница далась им нелегко еще и потому, что их разделили по изолированным комнатам, куда не проходили звуки и уличный свет. Не было ни телевизора, ни книг, ни видеоприставок, ничего, что, по идее управляющих больницей, позволило бы пациентам видеть и проживать другие истории и миры. Конечно, оставались воображение, разум, внутренние мысли; чтобы их сбить, каждые полчаса (или чаще?) в комнате звучала сирена, похожая на скрежет по металлу, наложенный на детскую песенку. Звучала она даже ночью – никаких глубоких снов. Кормили столовской едой – без вкуса и запаха.
Из-за постоянного недосыпа реальность стала плыть уже через пару дней (вроде хотели достичь противоположного?). На седьмой день сирены прекратились. Братьям разрешили выходить из карантинных комнат в общие помещения больницы.
Братья никогда не расставались так надолго. Встретившись, они обнялись и ударили друг друга в плечо. Алёша рассказал Мише, что все эти дни проговаривал себе любимые книги. Брат рассказал, что он, сцену за сценой, без пропусков, проигрывал сначала все классические «Звездные войны», а потом «Властелина колец».
В столовой помимо них находились десятки мужчин, женщин и подростков. Некоторые из них бродили из угла в угол, что-то бормоча себе под нос. Помещение напоминало школу. На бледно-зеленых стенах висели искусственные цветы. Залы и коридоры, кажется, были выстроены буквой Н.
Когда они доедали картофельное пюре, к ним подошла девочка их возраста.
– Хочешь картошки? Или чего? – спросил Миша.
Девочка уставилась на них, а потом потребовала немедленно сесть на пол, никто не разрешал им тут разгуливать, здание школы захвачено, и они будут в заложниках, пока из Чечни не выведут федеральные войска.
Миша переспросил, о чем она. Алёша шепнул ему, что девочка, видимо, потерялась в исторической волне.
– Уже несколько столетий вы разрушаете нас как народ, как культуру, с таким одержимым упорством, что поневоле хочется спросить не «за что?», а «зачем?», – закричала она. – В ваших действиях нет ни логики, ни цели, кроме хаоса и боли. Ваши речи – сплошное лицемерие, а смысл – вывернут наизнанку. Вы называете разрушение – спасением, оккупацию – прогрессом, бомбежки – освобождением. Вы уничтожили нашу историю, травили нашу землю огнем, а потом говорили, что несете нам цивилизацию. Наш народ вы насильно вывозили в товарных вагонах, лишенных всего, чтобы выбросить в чужих степях Казахстана. Вы говорите о борьбе с терроризмом, но люди исчезают в тюрьмах, их пытают, калечат, ломают, заставляют предавать своих. Вы уничтожили десятки тысяч жизней, наших и своих, потратили немыслимые деньги ради клочка земли, называя это защитой целостности страны. При том, что Китаю отдаете куда бóльшие территории без войны и шума. Где же здесь ваша логика? Если не подчинюсь – вы меня просто убьете, так? Если не подчинитесь и не сядете, то вас сейчас расстреляют. Сели на пол быстро!
Братья ничего не сказали, Алёша пнул Мишу под столом («молчи»). Подошла женщина постарше и сказала им, что эта девочка совсем свихнулась и теперь каждому по несколько раз в день пересказывает слова чеченских боевиков. Она представилась Людмилой Игнатенко и рассказала: «Муж мой, Вася, без маски прыгнул в самое пекло. Он потерял сознание. В больнице он мне сказал, чтобы я уезжала к родителям. Говорил, что на атомной станции авария – это небезопасно. В больнице врачи мне говорили, что это не муж, а реактор – сгорите вместе. Говорили, но я не уходила. Я готова была выцарапать глаза за такие слова. Не могла я его бросить. Он звал каждую минуту. Не разрешали обниматься и целоваться. Но Вася был нормальным, без отеков, красивый, как его можно было не обнять. Конечно, мы обнялись. После этого мне пришлось постричь волосы и снять с себя полностью одежду. На волосах было много радиации».
Алёша отметил на будущее поискать в книгах о людях, которым галлюцинации полностью заместили сознание. Братья дослушали «Людмилу Игнатенко», попросили ее рассказать подробнее, про Чернобыль послушать всегда интереснее, чем про что-либо.
Она поблагодарила их и сказала не забывать два раза в день пить таблетки с йодом. После чего подсела к девочке, пропавшей на войне в Чечне.
Миша сказал Алёше, что он точно-точно в порядке. Помнит, кто он, помнит родителей, помнит их детство, и вот конкретные примеры, чтобы свериться: помнишь, собирали замки для ниндзя из «Лего» или делали «зубастиков» из каштанов? Алёша сказал, что тоже в порядке, помнит замки и зубастиков, и у него в голове вроде бы не осталось ничего от «Морозко» или колобка.
– Почему мы тогда здесь? – спросил Миша. – Это ведь психушка реально?
На десятый день во время обеда в столовую зашли двое санитаров, подошли к братьям, перевернули их тарелки с чечевичным супом.
– Мрази. Вы мрази. Ответите! – крикнул один из них, нависнув над ними.
– Чего-о-о? – сказал Миша.
– На бесплатных харчах тут! А должны сидеть или с мамкой и папкой своими быть. – сказал санитар.
– В чем дело-то? – сказал Миша.
– Мы ничего не нарушали. – сказал Алёша. – Что происходит?
С кухни на санитаров прикрикнула повариха (она всегда накладывала братьям порции побольше). Те еще раз злобно посмотрели на братьев и ушли.
– Так, а вытирать это все кто будет? – крикнул им вслед Миша, оглядывая разлитый по полу суп. – И почему каждый раз суп?
Так Алёша с Мишей впервые столкнулись с теми, кого разожгла (потом братья стали называть такое состояние «разжижением мозгов») статья про их родителей, копавших яму в лесу.
К ним снова подошла девочка, осознающая себя чеченским террористом. Она спросила, не нужна ли им помощь или защита.
– У нас есть двадцать стволов, всех порешаем. – сказал она. – Эти двое – менты? Похожи на ментов. Их мы всегда готовы.
Миша сказал, что если будет нужно, то они к ней обратятся. Девочка деловито протянула ему руку.
– Да, обращайтесь.
В следующие дни братья по кругу обсуждали одно и то же. Почему и зачем их поместили в больницу? Для подстраховки? Или такое наказание за побег? Они спрашивали об этом у поварихи, санитаров и женщины в черном костюме, которая выглядела начальницей и часто молча наблюдала за больными, прогуливаясь по помещениям. Никто не отвечал.
На третью неделю женщина в черном костюме вызвала их к себе в кабинет. Когда они сели напротив, женщина протянула им через стол два листка.
– Заполните, пожалуйста. – сказала она без привет-как дела. – До завтра. Можно утром на завтраке отдать санитарам.
Алёша взглянул на листки с заголовком «Тестирование Екатерины Кузнецовой». Это были опросники, где под каждым вопросом было достаточно места для развернутых ответов. Он вчитался в вопросы (брат сказал: «Расскажешь потом, что там?»):
– Замечали ли вы, что некоторые события в вашей жизни кажутся слишком уж случайными или их сценарий слишком хорошо продуман?
– Вас когда-либо одолевало ощущение, что мир вокруг вас слишком совершенный, как в идеальной симуляции?
– Вас порой посещают сомнения в реальности окружающего мира и вы задаетесь вопросом, насколько все это настоящее?
– Вы видите предметы, которые другие люди вокруг вас не могут увидеть?
– Есть ли у вас ощущение, что цвета окружающих объектов необычны или искажены?
– Вы слышите голоса или звуки, которые не исходят от окружающей среды или других людей?
– Считаете ли вы, что вам отправляют какие-то скрытые или особые послания через звуки?
– Чувствуете ли вы, что ваше тело меняет форму или размер?
– Ощущаете ли вы неприятные или странные ощущения на коже без видимой причины?
– Замечали ли вы, что ваши мысли переходят от одной темы к другой без логической связи?
– Вас беспокоит, что другие люди скрывают от вас какие-то важные факты или планы?
– Насколько вы уверены, что все, что вы сейчас видите и чувствуете, является реальностью, а не галлюцинацией?
– Считаете ли вы, что в данный момент способны отличать реальные события от вымышленных?
– Как часто вы испытываете сомнение или недоверие к происходящему вокруг вас?
– Вы замечали, что некоторые события или действия людей вокруг вас не имеют логического объяснения?
– Бывают ли у вас сны, которые кажутся слишком реальными или имеют нелогичные элементы?
– Знаете ли вы о специалистах, которые умеют создавать галлюцинации?
– Что вы думаете о фиолетовых?
Женщина подождала, пока Алёша дочитает опросник, встала из-за стола и поманила рукой. Они перешли в соседнее помещение (черные стены, освещение только от тусклой белой лампы на столе). В центре комнаты стояло кресло, похожее на стоматологическое, на нем девочка лет тринадцати с отстраненным, пустым взглядом. Потерявшаяся в чеченской войне.
Кузнецова сказала братьям сесть на стулья у стены, подошла к пациентке, надела ей на голову шапочку, к которой тянулись три разноцветных проводка.
– Амина, ты находишься в безопасном месте.
Женщина нажала на кнопку, раздалось гудение.
– Расскажи, что ты видишь.
Амина посмотрела (взгляд зажегся) на женщину, потом повернула голову к братьям.
– Не обращай на них внимания. – сказала Кузнецова.
Девочка заговорила: [3]
– Мое село. На холме. Растут яблони. Едет БТР или танк, я не очень разбираюсь. Кажется, все-таки БТР. Я жила в поселке Новые Алды с осени 1999 по февраль 2000 года. До 3 февраля люди здесь гибли под бомбами, умирали от осколочных ранений. «Работа» российской авиации доводила хронических больных и стариков до инфарктов и инсультов. Люди умирали от пневмонии – они месяцами сидели в сырых подвалах. Всего в течение двух месяцев, до 5 февраля, мы похоронили 75 человек. Мы все эти месяцы жили в подвалах. Беспрерывно и день, и ночь город бомбили самолеты. Когда за водой ходили к роднику, от бомб и снарядов прятались под обрывы. Потом выходили и опять тащились с этой водой. 4 февраля, когда люди вышли из подвалов, ходили по дворам, кололи дрова, прибежала девушка с «Окружной» и говорит: «Солдаты идут к вам, я их направила кружным путем, вокруг болота». Я успела предупредить несколько семей. Чтобы солдаты от страха не начали стрелять, я говорила: «По дворам не ходите, по-чеченски не кричите, детей не зовите – еще подумают, что кого-то предупреждаете». Когда первая группа солдат – разведка – появилась на нашей улице, мой отец, брат и я стояли перед воротами дома. Они идут молча мимо нас, и тут отец мой сказал: «А где ваше „Здравствуйте“?!» Командир их остановился и говорит: «Извини. Здравствуй, старик». Тут из группы выскочил какой-то маленький, подбежал к брату, сдергивает у него одежду с плеча, смотрит, нет ли следов от ношения оружия. Смешно! Если бы он был боевиком, разве вышел бы сам? Они нам сказали: «Завтра близко к подвалам не подходите. Вот за нами придут настоящие крутые». Мы толком и не поняли, что нас хотят предупредить. 5 февраля около 12 часов дня я услышала на улице первые выстрелы. Мы с отцом вышли и увидели, как солдаты поджигают дома. Наш сосед чинил крышу, и я услышала, как солдат говорит: «Смотри, Дим, дурак крышу делает», а тот в ответ: «Сними его». Солдат поднял автомат, хотел выстрелить. Я крикнула: «Не стреляй! Он глухой!» Солдат повернулся и выпустил очередь поверх наших голов. Тут за нами вышел мой брат, 1975 года рождения, и мы пошли навстречу этим фашистам. Первое, что они крикнули: «Отмечай им, Серый, зеленкой лбы, чтобы стрелять удобнее было». Брату сразу же приставили автомат и спросили: «В боях участие принимал?» Брат ответил, что нет, – тогда они стали избивать его. На случай, если насиловать будут, я заранее привязала к себе гранату – ее можно было выменять на четыре пачки сигарет «Прима». Нам приказали собраться на перекрестке. Я собрала людей с нашей улицы, чтобы всем быть вместе. Только в нашем маленьком переулке детей до пятнадцати лет было десять человек, самому младшему – всего два года. Солдаты опять начали проверять паспорта, один говорит: «Выселять вас будем. Вам коридор, сволочи, давали!?» Все это сопровождалось нецензурной бранью. Солдат, проверяя мою сумку, увидел там медикаменты и тонометр. Он спросил, кем я работаю. Я ответила: «Медсестрой». Меня подвели к командиру. Он говорил с кем-то по маленькой рации, в ответ на какое-то сообщение начал кричать в нее: «Вы что там, все с ума посходили?!» – далее нецензурно. Неподалеку раздавалась стрельба. Оттуда подбежал огромного роста мужчина в форме, наклонился к командиру, стал что-то говорить, командир в ответ кричал… Было видно, что они сильно возбуждены. Я боялась, что они, не разобравшись, начнут вокруг стрелять, и, чтобы их успокоить, сказала: «Вы не бойтесь, тут некому в вас стрелять, если вы сами друг в друга не начнете». В ответ он сказал: «Если только кто-нибудь выстрелит мне в спину или в кого-нибудь попадут, я всех тут положу, никого не пожалею!» В это время на скорости подъехал БТР, командир опять начал по рации с кем-то говорить, потом подошел ко мне. Брат выскочил вперед, закрывая меня, но тот говорит: «Я не трону, не бойся. Ты – медработник. Организуй как можно скорее захоронение убитых. Тут ребята в запарке ваших стариков уложили». Только я отошла от перекрестка, снова раздались выстрелы. Женщины закричали: «Ася, Руслан ранен, перевяжи его!» Руслан Эльсаев (возраст – сорок лет) после проверки стоял около своего дома, курил. Двое солдат без всякой причины выстрелили в него, одна пуля прошла навылет через легкое, в двух сантиметрах от сердца, другая – попала в руку. Мне чудом удалось остановить кровотечение, но ему срочно была нужна квалифицированная помощь хирурга. Но показать его русским было все равно что убить. Мы с братом снова вышли на улицу и снова услышали дикие крики: соседка Румиса ведет девочку. Это была девятилетняя Лейла, дочь Кайпы, беженки из села Джалка. Кайпу я несколько месяцев знала, тихая такая женщина. Они жили у Сугаипова Авалу вместе с еще двумя мужчинами – беженцами из Грозного. Лейла в истерике падала, каталась по земле, хохотала и кричала по-чеченски и по-русски: «Маму мою убили!» Брат взял ее на руки, отнес к нам домой, я вколола ей транквилизатор. Она не успокаивалась, кричала, и мы облили ее водой – с трудом успокоили. Когда я кончила оказывать ей помощь, солдаты уже ушли с нашей улицы. Я побежала во двор Сугаипова – там лежала Кайпа в луже крови, от которой на морозе еще пар шел. Я хотела поднять ее, а она разваливается, кусок черепа отваливается – наверное, очередь из ручного пулемета перерезала ее… Рядом во дворе двое мужчин лежат, у обоих громадные дырки в голове, видимо, в упор стреляли. Дом уже горел, задние комнаты, в первой же горел убитый Авалу. Видимо, на него вылили какую-то горючую жидкость и подожгли. Я подтащила сорокалитровую флягу с водой, не знаю, как подняла, вылила воду. Честно говоря, я не хотела видеть тело Авалу, пусть лучше в памяти останется живой – исключительно добрый был человек. Прибежали соседи, тоже стали тушить пожар. Двенадцатилетний Магомед ходил по двору, повторял: «Зачем они это сделали?!» От запаха крови просто было невыносимо… Я обратно побежала по центральной улице, там могли в любую минуту выстрелить, нужно было дворами передвигаться. Я увидела Гайтаева Магомеда – он был инвалид, в молодости в аварию попал, у него носа не было, он специальные очки носил. Он лежит, ему прострелили голову и грудь, а эти очки висят на заборе. Российские солдаты добивали моих больных, раненых мирных людей, стариков и женщин. Лема Ахтаев, 1968 года рождения, чудом остался жив, когда 11 января из миномета попали в их дом – тогда убило троих, а его тяжело ранило. Я его лечила до 5 февраля – в тот день его и другого моего соседа, Ахматова Ису, 1950 года рождения, сожгли. Мы нашли потом кости, собрали их в кастрюлю. И любая комиссия, любая экспертиза может доказать, что это человеческие кости. Но никому дела нет до этих костей, до этих убитых. Первое, что их интересовало, – похоронили ли мы убитых. Был сожжен также Шамхан Байгираев, его забрали из дома. Братьев Идиговых заставили спуститься в подвал и забросали гранатами – один остался в живых, другого разорвало на куски. Я видела Гулу Хайдаева, старика убитого. Он лежал на улице в луже крови. Солдаты убили восьмидесятилетнюю Ахматову Ракият – сначала ранили, потом лежачую добили. Она кричала: «Не стреляйте!», этому есть свидетели. Эльмурзаев Рамзан, 1967 года рождения, инвалид, был ранен 5 февраля днем, а потом ночью умер от перитонита. Всего в тот день мы недосчитались 114 человек.
Женщина в черном надрезала Амине руку. Залила в рану жидкость красного цвета.
– Действуем от противного. – объяснила она. – Все о том же и о том же. Мы нашли: повторяет и повторяет свидетельства «Мемориала»[4] из Новых Алдов. Как записанная пленка, как выжженное в памяти выжигательным аппаратом.
Девочка еще несколько минут продолжала рассказ, потом резко заснула. Очнулась через несколько минут.
– Это все сводит меня с ума. Я больше не могу.
– Девочка моя, Аминочка. – сказала женщина в черном. – Я делаю все возможное. Это процедура тебе для облегчения, ты же знаешь.
– Я, я чувствую, будто кто-то постоянно наблюдает за мной. Я вижу их. Они повсюду. Эти тени. Все переплетается. Я не знаю, где реальность. Сначала они стояли далеко, просто наблюдали. Мужчины в военной форме. Но теперь уже рядом, всегда за спиной или передо мной.
– Почему же ты тогда отказываешься от терапии? Почему выбрасываешь препараты?
– Я не знаю.
– Нам нужно немедленно возобновить лечение. Не надо больше закапывать таблетки в горшки.
– Хорошо.
– Это ломка. – сказала она братьям. – Я испытывала… Она не похожа на то, что можно ожидать от наркотиков или алкоголя. Эта ломка… ты распадаешься. То горишь, то становишься льдом. Сердце то стучит, то замирает. Паника, умиротворение, паника. В голове – голоса, крики, хохот. Если совсем плохо, то существа, картинки, миры просто сменяются один за другим и совсем теряешься…
Кузнецова посмотрела на братьев.
– Что же мы создали? Почему мы на это не обращали внимания и жили своими жизнями? Скольких замучили? Все эти катастрофы. Все эти события…
Алёша удивился такой откровенности (блин, сама работает в больнице, которая больше напоминает тюрьму).
– А вы скоро выпустите нас отсюда? – Миша, кажется, думал о том же. – Сколько можно уже?
Кузнецова покачала головой.
– Завтра опросник не забудьте принести.
На какой-то день, когда братья уже переговорили со всеми потерявшимися в волнах, они приметили их ровесника, который всегда сидел отдельно от всех и часто поглядывал в их сторону. Как только они к нему подошли, тот сказал: «Нет, нет, нет», оставил тарелки с салатом и макаронами и вышел из зала. Братья запомнили, в какой из комнат тот скрылся, и тем же вечером к нему зашли. Мальчик лежал на диване, уткнувшись в книжку.
– Во-первых, откуда у тебя тут книжки? Во-вторых, как тебе «Рождение мага»? – спросил Алёша, разглядев зеленую обложку, на которой был нарисован волшебник на фоне фэнтези-города.
Парень чуть опустил книгу, показав глаза.
– Ничего, но я перечитываю. Лет десять спустя.
– Очень предсказуемая, но не оторваться. – сказал Алёша.
– Все так.
– Чего пришли? – он совсем опустил книгу, но так и остался на диване.
– Я Миша, это Алёша.
– Да знаю.
– А ты?
– Какая разница?
– Ты ведь здесь случайно? И здоров? – спросил Алёша, удивив Мишу. Незнакомец не подал виду.
– Дайте почитать?
– Да ты же читал ее уже, – сказал Миша.
– Ну ладно, – незнакомец свесил ноги с дивана. – Дверь хоть закройте.
Миша выглянул в коридор, там никого не было, медленно прикрыл дверь.
– А есть смысл? Тут же все? – он постучал указательным пальцем по виску.
– Ну, наверное. Но хотя бы чудики нас не услышат. А то кто знает.
– Чудики?
– А вас не достали все эти истории и проживания страшного и невероятного? Я больше слышать не могу. Все, каждый, страдальцы. У каждого – уникальные страдания, и обязательно их нужно рассказать. Да, жизнь дерьмовая и сложная. Но можно не ныть.
– Я в целом согласен. – сказал Миша. – У меня все эти истории давно спутались.
– О чем вообще речь? – сказал Алёша. – Ты к чему?
– Галлюцинаци-и-и. – протянул незнакомец. – Волны-ы-ы-ы памяти-и-и!
– Но это же важно фиксировать. Память, историю, остальное.
– Да, да. Но конкретно мне эти все истории зачем знать? Зачем учить все это?
– Ты тоже учишься в «Луче»? – удивился Миша.
– Ну, – он точно не хотел этого говорить, но было поздно. – Учился. В прошлом году. А теперь здесь. И да, я – Дима.
– И чего ты тут, Дима?
Полчаса он рассказывал, что решил имитировать поражение галлюцинациями после того, как в прошлом году их школьный поход (он был с первого набора НИИ) в зараженный лес пошел не по плану. Преподаватель и группа из десяти учеников, в том числе Дима, брели через болота, подошли к церкви, и там, на ночевке, попали в сильнейшую волну. Почему так случилось – непонятно, они находились в считавшейся безопасной территории, всего в десяти километрах от главной мухоморной границы. Пятеро учеников остались там, другие и преподаватель вернулись с поехавшей крышей, и только Дима остался в нормальном состоянии и смог рассказать о том, что с ними произошло. Например, о том, как одноклассник перед смертью воткнул себе в глаза две палки, выкрикнув: «До свиданья, друг мой, без руки, без слова». Потом класс добрали новыми учениками.
– Одну из них вы встречали. Которая пропала в Чечне. Она моя однокурсница, – сказал Дима.
– А остальные? Тоже здесь?
– Да. Но их не выпускают из палат. Они совсем вжились. Совсем вжились в роль военных и убийц.
– И ты?
– И я решил, что не хочу сойти с ума. И вообще не хочу это все изучать. Поэтому тоже сделал вид, что я того. – он покрутил пальцем у виска.
– А домой поехать? – спросил Миша.
– Ну. Отец вряд ли обрадуется.
– Отец?
– Он заместитель председателя парламента. Представьте, как это будет выглядеть, что сын бежал с передовой?
– И сколько ты собираешься тут сидеть?
– Я не знаю.
– А сколько уже?
– Месяцев пять. Нет. Семь? Или восемь?
– По-моему, проще все рассказать, чем сидеть тут. Это же тюрьма.
– Но тут я все еще я. И не испортил семье жизнь. Я боялся сначала, что меня раскроют. Но в итоге все оказалось очень просто. Главное – говорить побольше странных деталей про катастрофу. Личное проверить невозможно. А находить частицы Луча в организме наши толком и не научились.
– Блин. Не могу поверить, – сказал Миша.
– Тоже хочешь? Я могу научить, как рассказывать истории. А так… Так тут нормально. Почитать можно, кормят нормально, если не палиться и нормально с санитарами общаться. Чудики только. Но вдруг вы захотите?
– А я не пойму кое-что другое. – сказал Алёша. – Вроде ведь волна с историей… она одна в одном месте. Как они могли поверить, что рядом и Чечня, и твоя? У тебя же другая волна, да?
– Но ведь в этом и прелесть. – сказал Дима и повысил голос. – НИКТО НИЧЕГО НЕ ПОНИМАЕТ И НЕ ЗНАЕТ НА САМОМ ДЕЛЕ.
– И какая у тебя история? – спросил Алёша, который и понимал его страх, и хотел уже пойти рассказать обо всем женщине в черном.
– Перевал Дятлова.
– Умно, – сказал Алёша.
– Почему? – спросил Дима.
– Все знают, но никто не знает, что там на самом деле случилось. – ответил Миша.
– Умно!
– Интересно.
Алёша задумался, что Луч такое генерировать и не должен – где там историческая катастрофа? Или это такая история, которая повлияла на многие жизни и поколения людей? И правда, кто вообще может быть уверен хоть в чем-то, что касается Луча и его исторических галлюцинаций? Мультфильмы же он тоже воссоздает?
Прозвучал отбой. Братья пообещали Диме, что завтра снова к нему зайдут. На следующий день их выписали из больницы.
Выбравшись из новочеркасской галлюцинации, Настя увидела, что рядом с ней нет ни Кучерова, ни американцев. Она была все на том же заводе в Старой Руссе. Не было и ее нового знакомого из Уральской России, хотя он точно должен быть где-то в этом помещении. Лозова оглядела помещение и посмотрела наверх, туда, где под потолком висели краны и откуда, когда исследователи засыпали, донесся шорох. Она нашла лестницу, поднялась наверх и увидела Леонида. Тот лежал на полу в маске, от которой провод шел к двум висящим на поясе литровым баллонам. Мужчина дышал ровно и выглядел будто в больнице под наркозом.
– Ладно, Леонид, наверное, еще встретимся, посмотрим, сейчас мне надо уходить.
Вернувшись в НИИ, братья увидели на стенах надписи маркером «Алёша и Миша – черти», «Предатели», «Отчислить»; в их комнате все вещи были перевернуты, пахло чем-то дохлым.
– Суседку надо бы позвать, – сказал Миша.
В комнате появились директор НИИ Елена Николаевна Цепляева и Настя Лозова. Настя обняла братьев, Цепляева сказала, что им нужно поговорить, но лучше не здесь, а в ее кабинете.
– Да, было бы отлично обсудить, какого хера вы поместили нас в психушку, – сказал Алёша. Сказал и сам удивился и своему тону, и подобранным словам. Миша встал поближе к брату. – Мы не сделали ничего такого.
– Так. Это было для вашего же здоровья и безопасности, – ответила Цепляева, – Надо было убедиться, что вы не сошли с ума после волны.
– Сойти с ума можно было в вашей психушке. Кто вообще так обращается с людьми?
Оказалось, Настя не знала, что братьев поместили в больницу. Она думала, что их в последние недели прятали в другой части НИИ, может, в каком-то из домов преподавателей, подальше от общежития, чтобы они не сталкивались с другими учениками после публикации об их родителях. Но в психушку?
– Господи, серьезно? – проговорила Настя. – Их?
– Не хочу углубляться сейчас, но… – директор запнулась. – Решение изолировать их на какое-то время принимала не я.
– А кто же? – спросила Настя.
Директор показала пальцем наверх.
– Очень интересно. – возмутилась Настя. – А зачем вообще?
– Подождите, подождите. Все обсудим. Но сейчас, к сожалению, есть тема поважнее. Идемте?
– Ну хорошо. – сказал Алёша. Ему понравилось быть злым и резким.
В кабинете директора братьям дали копию журнала со статьей о родителях и распечатку с переводом на русский. Там даже была их фотография, очень давняя, совсем из их молодости, на которой они стояли около мангала на природе с несколькими друзьями. Она была подписана: сотрудники НИИ на праздновании 9 мая в Битцевском лесу.
– Мама с папой, – только проговорил Алёша. Миша приобнял его. Они начали читать.
Статья была недлинной, минут на пять, но братья вчитывались в каждую строчку по несколько раз: и чтобы понять, о чем речь, но и еще – это ведь был почти привет от папы.
– Не может быть, – сказал Миша, когда они дочитали.
– Бред какой-то. – ответил Алёша.
– Написано очень подробно. – сказала Цепляева.
– Да, написано. – сказал Миша. – Но я не поверю, что они могли такое сделать.
– Я тоже не хочу верить, но… – начал Алёша.
– Не-а. Ерунда.
– Тут письмо. И похоже все на папу. И я помню, как мы ходили с ним по лесу по одним и тем же местам.
– И чёрта?
– Вроде нет. Такого нет. Или да. Но у меня тогда все вокруг переплеталось с воображением, не уверен… И еще.
Алёша замолк, вспомнив, что кроме Миши рядом еще директор Центра, Настя и несколько других руководителей.
– Вы там были? В этом месте? – в разговор вклинилась Цепляева. – Понимаете, насколько это важно? Вы думаете, зачем мы вообще здесь работаем годами, зачем исследования проводим, отправляемся в опасные экспедиции? Знаете, сколько людей погибло в это чертовом лесу? А оказывается – у нас учится тот, кто был в эпицентре до самого начала, а его родители все это и устроили! У меня просто нет слов.
Алёша посмотрел на Мишу, потом на Настю. Он рассказывал ей о похожем месте, когда попал в учебную галлюцинацию с колобком.
– Ты ведь не помнишь ничего из этого? Точнее – вы оба ничего не помните? – спросила Настя, смотря Алёше в глаза.
Настя, похоже, никому об этом не рассказала и сейчас не хочет, чтобы другие узнали?
– Да я вообще в этот лес почти не ходил. – сказал Миша, посмотрев на брата.
– Мы с папой бывали там. Но просто гуляли. Катались с горок. Белок искали и кормили. Он рассказывал про историю леса и сколько всего в нем происходило в разные эпохи. Иногда брали по книжке и сидели читали на лавке где-то в хвойной части. Но ничего такого. Никакого бункера или люка я не видел. Вообще.
– Еще вернемся к этому. – сказала Елена Николаевна. – Я все равно не могу поверить. Как мы вас отобрали, если ничего не знаем о вашем прошлом? Это к вам, Анастасия, вопрос.
– Я принесу все тесты и документы.
– Сегодня же.
– Хорошо. – сказала директор НИИ. – Так. Сегодня или завтра еще поговорим более подробно. Надо выяснить все, что вы помните. Простите. Я не могу поверить.
– Пойдем? – Миша встал из-за стола, положил Алёше руку на плечо.
– Угу.
Длинный коридор к учебной части шел через лаборатории. Рабочий день закончился, в коридорах и комнатах было тихо, чуть потрескивали лампы на потолке. Вдоль стены стояли лавки. Братья уселись на ближайшую. Алёша сразу же заплакал. Мише тоже хотелось, но он пацан – это раз, надо брата поддержать – это два.
– Как так. – Алёша сказал очень тихо. – Они же должны были понимать, чем это все может обернуться.
– Да уж.
– Сколько людей погибло. Сколько пострадало. И мы.
– Угу.
– Я не говорил там… тебе. Про колобка. Я тогда хотел прибежать туда. У меня всплыла в голове дверь в какое-то помещение. Меня туда тянуло. Папа, наверное, рассказывал. Но я уверен, что никогда ни в каком бункере не был. Но какая-то дверь в земле… У меня есть эти ощущения про нее.
– Чего не рассказывал?
– Не знаю.
Алёша знал, почему: он хотел поскорее забыть свой провал с колобком, когда единственный из группы не справился.
– Ты в следующий раз все рассказывай.
– Хорошо.
Коридор казался бесконечным, они шли по нему минут десять, так никого и не встретив. Попадались кабинеты и лаборатории физиков-экспериментаторов, биологов, геологов, приматологов.
– Я их все равно люблю. – сказала Миша. – Думаю.
– Но ты не зол на них?
– Что они виноваты в самой страшной катастрофе в истории человечества? Но они же наверняка не знали.
– Я бы очень хотел у них спросить.
Они спустились по лестнице в общий зал. Оттуда было уже совсем близко до общежития.
– Интересно, конечно, как теперь все дальше пойдет.
– Ты о чем?
– Мы теперь сыновья тех, кто почти мир уничтожил. Помнишь надписи и плакаты про нас? И нашу комнату? Не думаю, что так просто все закончится.
– Жаль, Марат ушел.
– Но Камилла здесь. Надеюсь.
Они поднялись на свой этаж. У комнаты как раз стояла она (в гневе).
– Как ты мог просто уйти? И не позвал с собой?
– Так, я пока пойду в комнату. – Алёша протиснулся мимо нее и закрыл дверь.
– Подумал, слишком опасно.
– Это потому, что я девушка? Ты совсем? Слишком опасно? Думал, я не справлюсь?
– Все не так… Мы думали, вернемся через день. Два максимум.
– День-два? Уже больше месяца прошло. И я одна была. Я подумала, вы погибли. И что ты погиб!
– Прости, – сказал Миша. – Но мы бы так и вернулись. Но нас закрыли в психушке…
– Я слышала. Это ужасно. Я хочу об этом услышать всё… Но подожди. А где Марат? Он с вами был?
Миша рассказал ей, что тот решил самостоятельно отправиться к Лучу. Камилла не удивилась и сказала, что ей давно казалось, что он не закончит учебу.
– Камилл, – Мише показалось, что она немного успокоилась и можно спросить самое важное.
Они зашли в их с братом комнату. Камилла налила себе воды и села на кровать Алёши.
– А?
– Что ты думаешь о?..
– О чем ты?
– О моих родителях.
– А что я могу думать?
– Ты меня теперь тоже ненавидишь?
Она поставила стакан с водой на прикроватную тумбочку.
– Ты дурак?
– Я…
– Нет, конечно. Я все понимаю. Блин. Ты правда дурачок. То, что думаешь так… Это даже обиднее, чем то, что вы не взяли меня с собой.
– Камилл.
Заснуть не получалось. Камилла давно ушла. Алёша смотрел в потолок, Миша рассматривал брошюру с описаниями разработок нового мухоморного оружия.
– Я ненавижу Луч, я хочу его уничтожить и уничтожу. – сказал Алёша.
Миша вздохнул, минуту или больше не отвечал.
– Не думаешь, что можно на это забить? И пусть это сделают другие?
– Ты же говорил, что хотел бы стать мухомороборцем?
– Да.
– И?
– Ты чего злишься-то?
– Ты не хочешь, чтобы это все закончилось?
– Хочу.
– Зачем мы вообще здесь?
– Я хочу помогать чем смогу. Ходить в экспедиции, да. Но уничтожить Луч… Не то, что он навсегда? И до него никогда не дойти? И прости…
– Что?
– Ты обидишься.
– Нет.
– Ну как ты дойдешь? Я хотя бы хожу в зал, и вообще. Ты посмотри. – Миша потрогал руку Алёши, где могли бы быть бицепсы. – Не обижайся только.
– Ты думаешь, это так важно?
– А как? Сколько идти до него? Куда придется забираться, чтобы до него дойти? Сколько сражаться?
– Но ты не хочешь его уничтожить? Я очень хочу. Я ненавижу его.
– Я просто думаю, что хоть это все и так, но надо реалистичнее думать. Мы даже не знаем, из чего он состоит. Что вообще это все фиолетовое?
– Частицы.
– А почему они бьют вместе? Почему все это происходит? Что вообще около него и что на месте Москвы? Может, там вообще циклопы стометровые ходят?
– Ну, вряд ли циклопы… скорее уж лешие или черти.
– Какая разница, Алёш. Стометровые! Помнишь про двухсотметрового Кощея в Максе Бравом?
– Это кино.
– Я только к тому, что тебе надо готовиться. Если ты реально хочешь унитожи-и-и-и-ить Лу-у-у-у-уч.
– Но ты пойдешь со мной?
– Куда?
– Если будет экспедиция к нему и придумается способ уничтожить.
– Не знаю.
– Как?
– Я пожить хочу.
– Уничтожим – и будем лучше жить.
– Зачем мы сейчас это обсуждаем? Может, этого никогда не будет.
Утром их прямо в комнате общежития опросили северороссийские спецслужбы. Мужчина с женщиной зашли прямо в комнату, задали несколько формальных вопросов о родителях, прогулках по лесу в Москве до Луча и больше не беспокоили.
Следующие недели с братьями общались только Камилла и Настя. Остальные, даже преподаватели, их сторонились или брезгливо на них косились. Некоторые – то стреляли в них мокрыми комками бумаги, то как бы случайно толкали в коридорах, то в открытую называли приспешниками или создателями Луча. Одна из одноклассниц на уроке по восточноевропейским сказочным существам наорала на них, обвиняя в гибели ее мамы, папы и трехлетнего брата.
Больше доставалась Алёше. Как-то его попытались окунуть головой в унитаз («классика», сказал Миша). Когда братья держались вместе, все более-менее обходилось. Сами они не особо страдали от буллинга и больше говорили о родителях. Чаще всего – о том, что никогда нормально их не знали. Алёша снова подробно рассказал брату о галлюцинации с колобком и том, что в ней ему хотелось добраться до некой двери.
– Получается, я тот бункер видел? Или был там? Но я ничего такого не помню совсем.
– Вы правда часто ходили в лес.
– Это да. Да.
– А я все время дома за компом сидел.
– Да.
– Надо было вместе с вами. Может… может, я бы как-то всему это помешал.
– Да как? Я там точно не был. Мы туда не ходили.
– Не знаю. – Миша задумался, и Алёше показалось, что он никогда не видел его таким. Повзрослел, что ли? – Но хотя бы больше времени рядом провели.
По совету Насти руководство НИИ согласилось на некоторое время отправить братьев на каникулы домой. Возможно, за эти дни обстановка чуть уляжется, ученики и преподаватели переключатся на новые проблемы, тем более что приближались экзамены. Алёша с Мишей сразу согласились.
В деревне на берегу Баренцева моря братьев встретил соленый и резкий ветер. Бабушка и дедушка ждали на автобусной остановке. Совсем уже пожилые, но из-за долгожданной встречи – бодрые и веселые. Пока они шли к дедушкиным «Жигулям», бабушка раз за разом повторяла «Мои дорогие, мои дорогие, наконец навестили» (не виделись около двух месяцев). Дедушка, как всегда, больше молчал. Машина, хоть ей и было лет сорок, сразу завелась. Братьев сразу телепортнуло куда-то в давние и уютные времена.
Дорога от остановки до дома шла мимо моря, прямо по заснеженному берегу.
После катастрофы Луча поселок расцвел. Многие бежавшие из других регионов обосновывались в умирающем поселке. И теперь вместо сотен человек в окрестностях жили несколько десятков тысяч. Дома строились один за одним, открывались магазины и кафе. В ДК, работавшем в последний раз во времена «Ассы», теперь каждый вечер включали фильмы, которые отправляли в Северную Россию с гуманитарной помощью. Случился бум ловли, каждый третий стал рыбаком. Каждый второй что-то продавал. Кто-то в прошлой жизни вряд ли бы поверил, что оживить деревни в глубинке можно крупнейшей катастрофой в истории человечества.
Они подъехали к одноэтажному дому, выкрашенному в голубой цвет. Пока дедушка загонял машину в гараж и бабушка пошла разогревать обед, братья присели на вечную лавку около забора.
– Не думал, а это все настолько ощущается домом. Как спокойно, – сказал Миша.
В доме с красной жестяной крышей и правда ничего не изменилось ни с их отъезда в НИИ, ни с лета 2022 года, когда братья (Алёше было девять, Мише – десять) приехали сюда на каникулы, а потом случилась катастрофа Луча, родители погибли. Тогда бабушке с дедушкой, которые десятилетиями жили бытовой жизнью, пришлось заниматься внуками: чем кормить, когда больше не работают никакие супермаркеты? в какую школу отправить? как им пережить смерть родителей? чем вообще увлекаются подростки и чем их занять? Подход быстро нашелся: вернуться в то же бытовое спокойствие, не делать ничего резкого, время и рутина все настроят. Огород и скотина кормили; ребята пошли в ближайшую школу (в ней шла прежняя программа, иногда показывали десятиминутные фильмы про катастрофу и новую страну); про родителей не говорили; Алёша не вылезал из исторических и научных книжек, Миша – из приключенческих комиксов и сериалов.
Братья некоторое время посидели, рассматривая поселок и море метрах в пятидесяти. Бабушка позвала их обедать. В комнатке стояла небольшая плитка на две конфорки, стол, кровать, укрытая пледом в клетку. Пахло картофельным супом. Еще в автобусе по дороге братья договорились объяснить, почему они вдруг приехали посреди четверти. Миша рассказал о статье в журнале, об экспериментах родителей и том, как их теперь все ненавидят. Оказалось, бабушка с дедушкой все знали: об этом рассказывали по телевизору, а к ним самим заезжали журналисты. Алёша спросил, не приставали ли к ним соседи с этим, но бабушка с дедушкой сказали, что нет, никто их не донимал. По их слишком спокойным лицам братья поняли, что, конечно, к ним приставали и, может, даже слишком, но жаловаться они не станут.
– Ваши родители были очень необычными людьми. – сказала бабушка. – И такими умными. Я почти никогда не понимала, чем они занимаются.
– Да ничего не рассказывали никогда, – сказал дед. – Секретность.
– Правда? Я так плохо их помню, – сказал Алёша.
– Они были военными учеными, служили стране. Потом зачем-то пошли против и лишились работы, – сказал дед.
– Это как? – спросил Миша.
– Не будем об этом, – сказала бабушка.
– Были против своей страны, – сказал дед.
– Мне они говорили о другом! Наоборот, – сказала бабушка. – Что, наоборот, хотели сделать такое, чтобы защитить, чтобы, если надо, использовать такое оружие, которого нет ни у кого. Чтобы самая сильная страна была.
– Ерунда это все, – дед встал с кресла, включил телевизор. – Даже говорить не хочу об этом. Когда уже суп?
По телевизору шло какое-то дискуссионное шоу, в котором трое ведущих обсуждали слухи о том, что в Уральской России не хватает овощей. Дед сел за обеденный стол поближе к телевизору.
– Я не верю тому, что про них сейчас говорят. Все это ерунда. – сказал дед.
– Вы их не слушайте. – добавила бабушка. – Ваши родители прекрасные люди.
– Но вы сказали, что они изучали что-то странное?
– Изучали, но разве могли они такое сделать? Да и вообще, есть ли этот Луч-то? Кто его видел сам и по-настоящему? – дед отвернулся от телевизора к братьям.
– Как это? А сколько людей погибло? – сказал Алёша.
– А может, взорвали там ядерную бомбу – и вот и все? А про Луч придумали оправдание.
– А то, что мы учимся в НИИ? И его изучаем? – Миша начал сердиться.
– Да ерунда это все. – сказал дед.
– Как у вас вообще дела? Как живете? – Алёша решил поскорее сменить тему.
– Да что у нас. Ничего нового. – вздохнула бабушка.
– Все нормально. – сказал дед. Его тон сменился с агрессивного на домашний. Он снова стал дедушкой, а не кем-то резким, не собой. – Только стареем слишком быстро. Я уж конец вижу.
На следующие несколько дней братья забыли о Луче (хотя его свет доходил и сюда, окрашивая холодное море в фиолетовые оттенки), статье о родителях, учебе. Они рано вставали, чтобы помочь бабушке приготовить завтрак (каждый день – тонкие блины со сметаной). На второй день она сказала не обращать внимания на деда, когда речь заходит о Луче. «Он просто так переживает, что дочь, мама ваша, погибла. И что ничего не ясно. И не попрощаться нормально». После, часов до двенадцати, они каждый день с дедом рыбачили. Это были молчаливые и спокойные часы, которые дед прерывал только тем, чтобы рассказать, как правильно вытягивать рыбу, а потом ее чистить и солить. Когда они вышли на лодке в море, Алёша спросил у него, где именно затонул «Курск». Он махнул рукой и ничего больше не сказал. Пару раз они вместе садились поесть семечки. Бабушка и дед, как в детстве, всё им чистили, и братьям оставалось только ходить от нее к нему, забирая, как они это называли, налоги. Вечера они проводили за телевизором. Эфир был заполнен российскими сериалами до катастрофы. Они смотрелись как фантастика. В последний вечер перед отъездом бабушка немного поплакала. Утром братьев отвезли к автобусной станции.
– Мы вас дождемся, не умрем. Только приезжайте, – сказала бабушка. Дедушка кивнул.
Братья сели в автобус, он довез их до Нового Мурманска, столицы Северной России. До электрички к НИИ было несколько часов. Братья сходили на сопку, где в долучевские времена стоял памятник «Алёше», защитникам Заполярья. Пару лет назад его снесли, объяснили по телевизору, как «излишнее напоминание о травме всей страны». На холме никого не было, братья побродили, подышали чуть колючим воздухом и спустились вниз. По пути к вокзалу и внутри на них пару раз набросились с причитаниями неизвестные женщины, мужчина дал Алёше подзатыльник, сказав больше не ходить по его району.