Я выросла в Выхино, московской окраине, переполненной торгашами, бомжами, хачами, слетающимися сюда из-за ближайших рынков, электричек и пригородных автобусов. Жила с матерью и бабушкой. Мать пила и торговала как раз на одном из этих рынков. Потом бабка умерла, я оказалась предоставлена сама себе. От нее осталась дача в Тверской области. Ездила туда одна на электричке, для самообороны завела нож. Любой человек боится острых предметов, у баллончика есть срок годности, а нож носишь и носишь. Работала курьером, помощником бухгалтера, сделала тату с куклой Чаки. Сидела в ВК как Руслана Велисова, познакомилась там с парнем хорошим, Максимом. Скоро мы решили в офлайне встретиться. Он на встречу пришел с двумя друзьями. Они были проездом в Москве с сумками и попросили оставить вещи у меня в квартире. Я не могла оставить одних людей, которые плохо ориентируются в Москве и которым негде переночевать. Поэтому мы пошли ночью гулять по Выхино, зашли в Кусково, соседний парк, который я хорошо знаю.
По аллее шел мужчина. Позже окажется, что его звали Станислав и что он жил неподалеку, выучился на автослесаря, работал разнорабочим. В тот день после работы пошел выпить с другом. Тот после пары бутылок уснул на одной из лавочек парка, а Станислав отправился домой. Мои новые друзья спросили у него закурить. И тут же начали наносить удары ножами. Он закричал: «Ребята, за что?» Один из них ударил его двадцать раз, другой, с которым я переписывалась, примерно столько же. Больше всех – сто пятьдесят один раз – ударил парень с орлиным носом. Столько крови. Я подумала, что меня сейчас тоже убьют. Знакомые спустились к речному каналу, вокруг него росли березы и липы. Парень с орлиным носом вымыл в воде ножи. Убрав их, он предложил погулять по утреннему Выхино. Перед выходом из парка он сказал мне, чтобы я никому не рассказывала, иначе моя семья будет следующей. Вернувшись домой, я записала в дневнике: «У первого больше сотни ножевых».
Парень с орлиным носом добавил меня в друзья. Мы начали переписываться и гулять по Москве, когда он сюда приезжал. Он оказался фанатом походов и ножей. Убийство он объяснил тем, что он против маргиналов, бездомных, алкашей, «я не переношу пьяных, поэтому убивал, я считаю таких людей биомусором». Наверное, под их влиянием я начала искать в интернете видео с пытками и казнями, сохраняла их в папки «нежность» и «нужно». С орлиным мы постоянно обсуждали красоту смерти, серийных маньяков, особенно Битцевского, часто причем обсуждали практическую сторону убийств. Другие новые друзья говорили о том же. Один – Максим – говорил: «Меня воспитывал отчим, который пил и избивал меня. Также в детстве пьяный бомж бросил в меня железной палкой. Она проткнула мне ногу, был гной». Он постоянно постил у себя сообщения из паблика «Белый террор» и «Время ненавидеть». Посты были то о здоровом образе жизни, то о том, что нужно убивать тех, кто употребляет алкоголь. Он рассказывал мне, что недавно напал на знакомого, который предложил ему выпить. «Я нанес удар ему в трахею, зная, что это не смертельно, потом нанес ударов десять в тело. Бил хаотично. После ударов он был нормальный, не при смерти, поэтому я ушел. Нож после ударов затупился, и я его выбросил». Орлиный всегда носил с собой в рюкзаке точилку для ножей.
Мы сели в электричку на Белорусском вокзале и поехали в деревню Поречье. Недалеко от своей пятиэтажки Орлиный устроил тайник. В ста метрах от здания под поваленным деревом он прятал под небольшим слоем земли темно-зеленый деревянный ящик размером с лист А4. У ящика отодвигалась крышка. Внутри хранились документы убитых: паспорта, военные билеты, магнитные пропуски. Потом доехали до района Измайлово. Для орлиного это в каком-то смысле был родной район: он жил там, пока родители не развелись. Мы прошли по бульвару. Там увидели на лавочке спящего мужчину, от которого пахло алкоголем. Прошли мимо. Но орлиный сказал, что хотел бы вернуться. Мы подошли к спящему. Орлиный, как при каждом убийстве, надел одноразовые перчатки, достал нож и ударил мужчину в горло.
– Почему ничего не делаешь? – он спросил у меня.
Тогда я достала свой новый нож с ярко-розовой рукояткой и ударила два раза в бедро. Мне показалось, что он уже был мертв. Вместе мы нанесли восемьдесят четыре удара. Скольких мы так убили? Чаще нападали неподалеку от железнодорожных путей Белорусского направления, по пути с Поречья. Убивали в безлюдных местах, где нет камер наблюдения, под мостами, у заборов, около гаражей, в заброшенных ангарах, на далеких просеках в лесопарках: у Белорусского вокзала (44 ножевых ранения), ипподрома (18 ударов молотком, 51 ножевое ранение), у Беговой (35 ножевых ранений), под мостом у Рабочего Поселка (2 удара камнем, 46 ножевых ранений), на Измайловском бульваре (10 ударов молотком, 15 ножевых ранений; 13 ножевых ранений – двое убитых), рядом с Филевским парком (48 ножевых ранений), у «Нагорной» (9 ножевых ранений), в Одинцово (50 ножевых ранений), у «Курской» (6 ударов молотком, 48 ножевых ранений), на Сиреневом бульваре (84 ножевых ранения), в Кусково (5 ударов молотком, десятки ножевых ранений), на улице Брянский Пост (2 удара молотком, 42 ножевых ранения; 35 ножевых ранений – двое убитых).
Мой розовый, идеальный, удобный нож, захотелось его погладить. Я провела пальцем по лезвию, порезалась. Без боли; кровь капнула на пол какой-то ж/д станции.
Екатеринбург-Пассажирский? А? Нет, здание не желтое и вытянутое, нет палатки с шаурмой. Какие-то электрички. Кубинка. Что за Кубинка? Я должен быть не здесь.
Леонида Фомина выбросило из волны. Нет, нет, он не чистильщица и убийца из середины 2010‐х. Он – экскурсовод, который привел свою группу в историческую галлюцинацию, но что-то пошло не так.
Где остальные? Парижский шеф-повар рядом. Леонид подошел, посильнее открутил ему вентиль антидота. Мужчина очнулся. Леонид спросил, как он. Повар сказал, что все это время ощущал себя «Орлиным». Француз снял маску, вдохнул обычного воздуха, зарыдал, задрожал, сказал, что не хочет больше жить. Он закричал: «Я их всех убивал, что я натворил». Он пробежал мимо костра, палаточного лагеря, подбежал к хранилищу еды. Взял нож, посмотрел на Леонида, воткнул себе в сердце, мгновенно умер. Двое других экскурсантов лежали в масках там же, где их настигла волна. Леонид подошел к ним, проверил пульс – мертвы. Антидотные маски не сработали.
На часах было два часа дня, Леонид допил третью с утра бутылку красного. Поставил ее на пол, та упала и с грохотом покатилась, сталкиваясь с утренними, вчерашними, позавчерашними бутылками. Мужчина упал на подушку, мечтая поскорее заснуть. Но не получилось, стало только хуже: навязчивые, путаные мысли о гибели экскурсантов, своей вине, суде, будущем переплетались, усиливались и били молоточками изнутри головы во все стороны. Еще и эти ебаные солнечные лучи попадали в комнату, ебано подсвечивая стены через шторы. А какие-то пиздюки кричали во дворе, кажется, играя в рыцарей и варваров.
Леонид выбрался из кровати, дошел до кухни, достал из морозилки пару кусков льда, приложил к вискам, потом к глазам и лбу. Возвращаясь в комнату, взглянул на себя в коридорное зеркало. Да уж, ну и говно.
После гибели трех экскурсантов никем другим он быть и не мог. Таким его считали и на работе (он работал в аккредитованном Уральской Россией экскурсионном бюро; директор ему сказал: «Ну ты и говнюк, подставил меня и бизнес»), и на суде. Сажать его не стали, потому что все экскурсанты перед экспедицией подписали документы о понимании рисков. Но ему навсегда запретили дальнейшие не только экскурсии, но и экспедиции, «чтобы не позориться перед зарубежными партнерами». Прилетевшие родственники погибших спрашивали, почему их на экскурсию повел такой неопытный человек. Леонид ни на работе, ни на суде, нигде не стал оправдываться и объяснять, что, вообще-то, наоборот, он один из самых опытных. Но дело в волне Луча, которая оказалась почему-то насыщеннее обычного, и поллитрового баллона с антидотом не хватило. Он смирился, чтобы поскорее пережить это все, а потом уже думать, как строить жизнь заново. Вчера на четвертой бутылке он разрыдался при мысли о том, какой он слабый, почему толком за себя не постоял.
От зеркала он вернулся на кухню, открыл холодильник. Совсем пустой. Леонид вспомнил, что в ночи съел даже засохший, позеленевший сыр. Включил телевизор и тут же понял, что сегодня очередной юбилей катастрофы Луча, по всем каналам шли соответствующие программы.
На CNN репортер стоял на Манхэттене около мемориала памяти жертв Луча, который они называли THE LUTCH (и иногда добавляли: The Ray). Рядом стояли люди со свечами и фотографиями погибших. «Эта катастрофа объединила и примирила весь мир», – сказал репортер. США поставили много гуманитарной помощи пострадавшим. «Трагедия показала, насколько мы сильны вместе», – говорил один из волонтеров.
Перещелкнул.
На France 24 показывали репортаж об открытии специальной выставки в галерее современного искусства Помпиду. «Катастрофа оставила глубокий след в наших сердцах, но искусство помогает исцелиться», – объяснял куратор. Для выставки художники со всего мира представили работы, отражающие их переживания о Луче. Среди них не было ни одного автора из бывшей России.
Перещелкнул.
На Deutsche Welle попал на середину то ли документального фильма, то ли круглого стола «Воспоминания, годы спустя». Ведущая в студии объясняла: «Сегодня мы вспоминаем те страшные дни, когда катастрофа только разразилась, и как мы все наблюдали за этими событиями в прямом эфире». На архивных кадрах семья сидела в гостиной, взволнованно следя за новостями, откуда-то раздавался тревожный голос: «Неожиданное событие потрясло весь мир. Огромная катастрофа охватила несколько регионов России, оставив после себя разрушения и хаос». Дальше показали, как люди в городах Германии собирались в общественных местах, смотрели со своих телефонов трансляции, обнимались, плакали.
Леонид выключил телевизор, накинул пальто и вышел в подъезд. Оказалось, покрасили стены. Его тут же стошнило под свою же дверь. Он поскорее сбежал по лестнице на улицу.
Леонид собирался сходить в ближайший магазин, но распогодилось. Решил прогуляться до другого, минутах в двадцати. Улица шла сквозь центр Екатеринбурга, считалась витриной новой страны: тут открылись западные компании, устроившие из своего возвращения после снятия санкций рекламные кампании о поддержке новой демократической России и про открытие на близких к Лучу территориях. «Макдоналдс» устроил повторение открытия на Пушкинской площади в 1990 году. «Адидас» выпустил коллекцию с эстетикой Урала. Vogue обзавелся местной редакцией и выпустил обложку с рабочим Уралвагонзавода и заголовком «Снова новая Россия».
Он прошел мимо бывшего Ельцин-центра. Вместо него два года назад появился перестроенный и достроенный Большой музей истории России: с 862 года до катастрофы Луча. Отдельное здание – про историю без прикрас. Отдельное – про быт, еду, архитектуру (туда привезли дома разных времен; прямо в павильоне построили пятиэтажку, в которой разные квартиры отображали разные эпохи). Отдельное – про литературу и искусство. Отдельное – про политические преступления последних тридцати лет до Луча, в этой экспозиции одной из основных тем был компромисс.
Много там рассказывалось и о том, как теперь изменилась Уральская Россия. Описывался путь, как они называли, подлинно демократической страны из пепла некогда авторитарного режима. Так было написано на брошюрах, которые раздавали при входе: «Нашей первой задачей было перевоспитать тех, кто десятилетиями придерживался антидемократической идеологии. Мы знали, что для построения демократического общества нам необходимо развивать культуру открытого диалога, критического мышления и свободы личности. Речь шла не о стирании прошлого, а скорее о поощрении нового образа мышления. Мы создали образовательные программы и институты, посвященные политической и идеологической реформации. Бывших антидемократов заставили участвовать в дебатах, читать разнообразную литературу и узнавать о различных политических системах. Это был постепенный процесс, но со временем мы увидели заметные изменения. В то же время мы сосредоточились на построении отношений с другими странами. Мы осознали, что во взаимосвязанном мире изоляционизм невозможен. Мы обратились к соседним странам, Европе и государствам за ее пределами. Дипломатия стала краеугольным камнем нашей внешней политики. Мы работали над установлением торгового партнерства, культурного обмена и альянсов, основанных на общих ценностях».
Леонид зашел в музей. Как и в прошлые разы, только ради одной комнаты, точнее ангара, где была воссоздана деревня в Мурманской области: ягодная тундра, ручей, ржавый мост через него, старая сосна с тарзанкой, пять одноэтажных домов, выкрашенных в вагонный зеленый (краской, украденной с единственного места работы в округе – железнодорожного депо). Пройдя через ангары разных времен, Леонид наконец оказался будто дома. Несколько американцев ходили по кустам, делали селфи и очень громко разговаривали. Леонид по тропинке прошел к домам. Нахлынула безмятежность, но и ненависть к Лучу, вспомнил, как существа Луча такие же деревни вырезали и захватывали.
Один из американцев что-то царапал на стене дома. Леонид подошел к нему. Американец оглянулся на Леонида, улыбнулся, продолжил портить экспонат.
– Hey man, stop it right now[5], – сказал Леонид. Английский он никогда не учил; это вырвалось откуда-то из далеких внутренних слоев памяти, то ли из кино, то ли из роликов тиктока.
Американец испугался, поскорее отошел поближе к своей группе. Леонид потрогал выцарапанное: имя и дата, глубоко, не стереть. К Леониду подошли охранники, попросили выйти с территории музея и больше никогда не приходить пьяным. Он повиновался, тем более что и американцы уже скрылись в двери, ведущей к ангару про компромиссы.
Уже около магазина Леонид понял, что пить больше не хочется, а любой новый глоток любого алкоголя он сразу выблюет. Наверное, к вечеру уже получится совсем протрезветь.
Через пару часов он осознал себя дома – пьяным и в блевоте. В дверь стучали.
Он никого не ждал. По пути в коридор заглянул в ванную, плеснул холодной воды на лицо.
Из двоих гостей Леонид узнал только руководители Уральского института по изучению Луча, которого сам про себя называл Печкиным (из-за усов как у героя мультфильма). Рядом с ним стоял мужчина в идеально сидящем костюме, выглядящий как сотрудник корпорации. Он представился руководителем разведки Уральской России, но вам лучше это забыть. Имени он не назвал.
– Тяжело вам, кажется, – сказал разведчик, оглядывая квартиру.
Леонид не ответил. Казалось, откроет рот – снова стошнит. Он взмахом пригласил мужчин в комнату. Печкин подвинул бутылки и пустые пачки чипсов, сел на диван. Разведчик встал у окна, облокотившись на подоконник.
– Вы это. – сказал Леонид, выговаривая слова медленно и постепенно. – Пожалуйста. Не примните мне. Там нарциссы.
Разведчик улыбнулся, но не подвинулся.
– Как поживаете, Леонид? Работу новую нашли? – спросил он.
– Пока. Не. Искал.
– Понятно, понятно. Поэтому пристаете к гостям в музеях?
Леонид взглянул на часы на руке: часов шесть назад? Семь?
– Четыре с половиной часа назад, – сказал разведчик.
– Так. Я. На. Секунду, – сказал Леонид, дошел до туалета, вставил два пальца в рот, его стошнило: вином и, кажется, куриной шаурмой в сырном лаваше. Он вернулся к гостям, уже готовым наконец выяснить, зачем пришли. Так и спросил.
– Можно без введения.
– Есть работа, и будет прощение, – сказал разведчик. – Сможете вернуться к своим экскурсиям. Но я уверен, что после уж скорее у нас останетесь.
– Не, с вами мне работать не хочется. Идеологическое отвращение, как говорится.
– Леонид, обожди, – сказал руководитель института. – Ты сможешь снова у нас числиться. В экспедиции ходить в лес. Как раньше.
Как раньше. До того как заняться экскурсиями, Леонид несколько лет работал в институте. Печкин был его начальником, но и тем, кто его уволил. За то, что Леонид устроил пьянку в одной из больших экспедиций, когда в районе Нижнего Новгорода случайно обнаружился особняк с богатым винным подвалом. Пьянка обошлась без травм, жертв или попадания в волну Луча, но Леонид забыл там дорогое экспериментальное оборудование и пойманных в колбы новых существ. На него донесли другие участники экспедиции (тоже участвовавшие в пьянке).
Ему совсем не хотелось работать с чиновниками, институтскими, разведчиками, но ходить с экспедицией, почувствовать снова волну… Его уже несколько дней ломало из-за мыслей о том, что он долго или больше никогда не почувствует момент, когда попадаешь в волну, и мелкие, каждый раз по-разному пахнущие частицы Луча пробираются в мозг – и ты уже не ты.
– Экспедиция в Мурманскую область, к их институту изучения Луча в Северной России, – сказал Печкин. – Знаю, знаю. Ты нужен. Потому что лучше других знаешь те места. Сколько ты там не был?
Очень, очень давно. Может, той жизни и не было никогда.
– Нужно найти и доставить к нам Алексея и Михаила Цветовых. – сказал разведчик. – Они ученики их новой программы подготовки. Но главное – дети виновников появления Луча. Кроме этого, цель – Анастасия Лозова. Она нужна, потому что, кажется, она единственный знающий и нормальный специалист их института. Доставите кого-то из них – будете прощены.
Через дней десять Леонид с группой из четырех человек выехал из Уральской России. По плану, одобренному разведчиком, он при встрече с северянами должен был называть себя экскурсоводом, а сопровождавших его профессиональных натовских военных – экскурсантами из Европы. Так трое военных, прошедших несколько войн, стали сытыми и скучными бизнесменами из Берлина, Парижа и Барселоны. Сначала они обсуждали маршрут через Коми и Ямал, Баренцево море, но разведка решила, что такие перемещения, если обратят на себя внимание, сразу будут восприняты как серьезная миссия. Поэтому решили идти напрямик экскурсией, чтобы, если что, выставить себя дурачками. Поезд довез их из Екатеринбурга до границ бывшего Татарстана.
Под Казанью они зашли в зараженные Лучом территории. Но прошли вместе недалеко. В первую же ночь около полуночи резко усилился ветер, а температура начала падать. Палатки, в которых они укрылись, затрещали. Послышался вой. Леонид почувствовал, что его тело начало леденеть. Он выглянул из палатки и увидел, как трое военных вышли из своих укрытий. Все вокруг окутала то ли дымка, то ли метель. Внезапно все трое одновременно закричали и их подняло в воздух. Они замерли в нескольких метрах над землей с распростертыми руками. Ветер закрутил их, поднимал то вверх, то вниз, ударяя о поверхность. Леонид не мог двинуться с места. То ли туман, то ли метель скрыли военных.
Леонид очнулся через несколько часов. Наконец смог пошевелиться. На улице светило солнце и Луч, никакого тумана или метели. Он вышел к палаткам и увидел изуродованные тела военных, оттащил их внутрь, прикрыл входы ветками. Наверняка за ними следом идут разведчики и позаботятся о коллегах.
Прикрытие в виде экскурсии пропало, но он продолжил путь. Надо было теперь что-то попроще придумать. Разведчики говорили о привычных для северян маршрутах. Может, туда?
Леонид следил за группой Анастасии Лозовой несколько дней. На одном из их привалов он подслушал, куда именно они направляются, и теперь не боялся отстать.
Ожидая их на заводской территории в Старой Руссе, он столкнулся с сектантами Луча. Один из них в перестрелке погиб, другие разбежались. Леонид осмотрел его и удивился, что сектанты делают даже татуировки с Лучом.
На карте очагов завод был указан как точка сильной перманентной волны с историческими галлюцинациями. Волна, как старая лужа, никуда не перемещалась, всегда была в одном месте.
За пару дней до прихода группы Лозовой Леонид нацепил дыхательное обмундирование с антидотом и погрузился в волну. Он решил найти северянку прямо внутри волны: был уверен, что там разговор пройдет лучше, потому что и неожиданно, и ему сразу удастся показать возможности и знания уральцев.
В новочеркасской галлюцинации он довольно быстро осознал себя: и ментом, и собой. Лозову он узнал в узнице ГУЛАГа – спасибо газу для экскурсий, который разработали так, чтобы он как бы подсвечивал других реальных людей, скрывающихся в галлюцинациях под образами-воспоминаниями.
Лозова показалась ему недоверчивой, но въедливой. После долгой беседы они договорились, что – если та все же решится – ровно через месяц они встретятся в этой же точке. И отсюда уже вместе направятся к Уральской России, где она сможет задать еще больше вопросов и лучше узнать, как живет остальной мир в последние годы. Он не стал расспрашивать ее про Цветовых или просить их привести. На них ему было совершенно плевать. Для прощения его просили привезти хоть кого-то – вот будет Лозова.
В этот месяц ожиданий Леонид решил не возвращаться в Уральскую Россию, хоть и успел бы обернуться. Он прикинул, сколько эти тридцать дней значат в реальности галлюцинаций (примерно сорок лет), и снова зашел в перманентную волну Луча посреди завода. Он подключил к себе систему с медленной подачей антидота и параллельным каналом – с глюкозой.
В этот раз Леонид попал не в Новочеркасск, а в чернобыльскую АЭС вечером 25 апреля 1986 года.
Добрался на работу, как обычно, пешком, четыре километра в один конец. Двести километров в месяц, достаточно для поддержания организма и нервной системы в норме. Никаких неприятных мыслей. Полезли – прибавляешь скорость ходьбы. Было уже позже десяти вечера, по дороге зашел в корпус Третьего энергоблока. Ближе к одиннадцати наконец дошел до Четвертого, можно было начинать испытания. Приступили к снижению мощности реактора, вскоре уменьшили вдвое, как предписывала программа испытаний. Пришла новая смена сотрудников, чтобы приступить к процедуре остановки реактора. В зале столпилось много народа, около двадцати человек. Все раздражались, я наблюдал, как Дятлов орет на сотрудников, он требовал ускориться. Прозвучал сигнал тревоги о том, что расход воды упал до недопустимого уровня. Начали срочно выводить стержни из активной зоны, вроде стабилизировали. Я хотел протестировать свое оборудование во время остановки, но уже было непонятно, дойдет ли до этого сегодня. Испытания продолжили. Через несколько минут снова прозвучал сигнал тревоги о низком давлении пара. Компьютер показал повышение скорости реакции. Вода в контуре закипела. Начали испытание, оно продлилось 36 секунд, контроль над мощностью реактора утратили. Сотрудники нажали на красную кнопку А3-5, которая должна была немедленно прекратить реакцию: 187 стержней длиной по семь метров вошли в активную зону. Но все пошло не так, мощность подскочила и превысила норму в десять раз. Все в зале услышали низкий гул, это двухсоттонную плиту «Елена», закрывавшую реактор, подбросило так, что она пробила крышу энергоблока. Снова взрыв, пошатнуло пол и стены, с потолка посыпались пыль и мелкая крошка, погасло освещение, раздался глухой удар, освещение вновь появилось. Если бы мы сейчас оказались на улице, то увидели бы, что над нашим корпусом и энергоблоком уже вздымается пламя, а ядерная пыль разносится по округе. Вскоре мы и увидели. Потом – эвакуация, проверки на лучевую болезнь. Строго запретили кому-либо говорить и упоминать о случившемся.
После Леонид прожил целую жизнь. Перестройку, новую свободную страну, работу охранником в Зоне, куда он пропускал туристов, а иногда их ловил. В одну такую туристку влюбился, и они поселились неподалеку от Припяти. Родился и сын, но заболел и непонятно от чего умер. Родился второй сын Юрка и вырос. Сам Леонид стал совсем пенсионером. Потом всё вокруг начали бомбить. Зашли российские войска, его с женой не застрелили, потому что старые; из дома куда-то пропали телевизор и микроволновка. Сын ушел воевать. Военные поселились в самой зараженной зоне, в Рыжем лесу, все там перекопали. Потом случилась катастрофа Луча и в этой не-реальности, больше не стреляли, все вокруг светилось фиолетовым. И Леонид вспомнил, что скоро ему будет пора выбрасывать себя из волны. Когда пришел день, он посмотрел на жену, погладил ее по щеке, они вместе стояли в огороде под яблоней, выросшей за эти годы из семечка. Леонид зашел в дом, взял нож, разрезал руку, потом еще раз, посильнее. Деконструировал в мыслях всё о себе («я Леонид Фомин, 37 лет, родился в Мурманской области, и мне пора»).
Оказалось (логично), что от такого долгого погружения очнуться намного сложнее. Леонид просто не мог встать. Рыдал о любимой жене, его тошнило, очень хотелось выпить: почему не взял с собой хотя бы пару бутылок красного?
Как мог мир, который был для него идеальным, рухнуть за секунду? Он потерял их обоих. Больше не будет и никогда не было смеха Юрки, объятий и улыбки Марины. Он помнил каждую мелочь: ее запах, шарлотку из антоновки, песенки, которые она напевала, когда была в хорошем настроении.
Удивительно, но он почти правильно все подсчитал. Анастасия Лозова должна была появиться через два-три дня.