В этой рубрике журнала The New Yorker мы обычно даем слово репортерам из разных стран, чтобы они написали обстоятельное письмо о каком-то явлении, происходящем в месте, где они сейчас живут. Но перед вами – исключение.

Мы получили доступ к бумажному письму, которое написал Антон Цветов, ученый, который, вместе со своей женой Валентиной Цветовой, видимо, напрямую причастен к катастрофе Луча.

Это письмо он написал своему другу Константину Волкову, который к тому моменту уже более двадцати лет жил в США. О существовании этого документа не было известно, но три месяца назад Волков умер после продолжительной болезни. Письмо обнаружила дочь, разбиравшая вещи в квартире. Отдел фактчекинга и наши репортеры установили, что Константин Волков годы назад действительно дружил с семьей Цветовых. Мы почти уверены, что письмо – не мистификация и что его написал не сам Константин Волков, в последние годы работавший кабельщиком по настройке телевидения, у нас нет никаких данных о том, что он увлекался прозой. Мы приняли решение опубликовать письмо из-за его общественной важности. Волков получил его в мае 2022 года, за месяц до катастрофы Луча.

«Костя, привет! Пишу тебе рассказать о наших новых открытиях и жду совета. Но сначала: как ты поживаешь? скучаешь по России? говорят, что хуже всего ностальгия накрывает после первого года и после двадцатого. Ты как? То, о чем я напишу дальше, кажется, докажет, что ностальгия и вообще мысли о прошлом могут приводить не только к тому, что мы перестаем жить в настоящем, превращая всё давнее в сахарные сны, но и к реальным разрушительным последствиям.

Теперь о нас. Как ты помнишь, мы почти всю жизнь живем у самого прекрасного места в Москве – у Битцевского леса. Он все тот же, как в начале 1990‐х, когда мы бегали по нему с тобой с деревянными мечами и в доспехах из конфетных коробок, изображая хоббитов. Мы с Валентиной проводим в лесу все свободные часы, знаем в нем все тропинки, все дорожки, которые всегда приводят к полю и Лысой горе. Той самой, что у Пелевина, да. Там и старославянские капища, и блиндажи Второй мировой. Алёше с Мишей вроде там нравится, но они пока совсем дети. Поймут, какими ценными были эти прогулки, когда нас уже не станет, а они уже со своими малышами будут там прогуливаться. Сейчас им больше хочется в компьютерах сидеть. Мы не мешаем, оставляем их, а сами бродим с Валентиной по лесу вдвоем.

После закрытия института и нашего увольнения первое время было некуда приткнуться, бездельная скука начала разрушать нас. Впрочем, мы в последние годы и так не могли нормально вести наши исследования: их блокировали из-за радикальности или совсем не финансировали. После увольнения мы внезапно оказались ранними пенсионерами – работа в военном институте давала такую льготу уже после сорока пяти лет, прямо как один-за-два в СИЗО. За квартиру платить было не нужно: мы ее получили на работе как социальное жилье, а потом приватизировали. В общем, кое-как случилось, что мы можем позволить себе немного экспериментировать в любых научных направлениях. Конечно, у нас не было никакой лабораторной техники, но для размышлений о Вселенной достаточно головы, сам знаешь.

Ты, кстати, все эти годы так и не возвращался к науке? Я не могу представить, каково это: бросить все и потом работать только в обслуживающем персонале. Но я помню, да. Ты много раз писал, что так жизнь идет размереннее, постояннее и без мучений о том, что если чего-то не добиваешься, то сильно опаздываешь.

На прогулках по лесу мы с Валентиной разговаривали обо всем, о мире, как он устроен, что непонятно, что можно в нем раскрыть, а что никогда не получится. Осенью 2021 года мы заходили в лес уже каждый день, чаще гуляли по южной части, где много обрывов. Там нам очень нравилось, потому что падающие листья над этими обрывами будто зависали в воздухе и падали почти бесконечно. Мы садились на край обрыва и старались проследить путь каждого листка – от момента, когда он отрывался с ветки, до приземления в грязь в десятках метров внизу.

На этом обрыве всегда можно было почувствовать насыщенный запах лета и осени: то пахло упавшими яблоками, то малиной, то сеном, то костром. В такие моменты больше другого нас занимали разговоры о самом большом, глобальном и непонятном. Нигде так не чувствовалось, что мы вроде бы в одном из крупнейших городов мира, а вроде бы в дремучем лесу; вроде бы вы сидите рядом, самые дорогие друг другу люди, а одновременно наплывают воспоминания о прошлом, и даже скорее о том, сколько же всего происходило до вас невероятного, страшного, удивительного.

Мы много говорили про смещение реальностей и как их можно объяснить с помощью физики. Эта земля, дорожки и тропы, которые мы проходили каждый день, сколько всего на них происходило. Тут убивал Александр Пичушкин; тут же проходили олимпийские игры; тут подпольные художники устраивали «бульдозерную выставку»; тут же в окопах, в блиндажах, за зенитными батареями стояли тысячи солдат; тут в своей усадьбе жили дворяне Трубецкие, восстанавливали ее после сожжения наполеоновской армией; тут насильно крестили вятичей; тут же мы – Цветовы – учили своих малышей ориентироваться в лесу, кормить белок и даже кататься на велосипедах.

И все, что я описал выше, – оно всегда казалось почти настоящим, когда мы бывали у обрыва. Мы подсели на то, что лес настраивал разум на мысленные путешествия. И той осенью Валентина предложила подумать: можно ли усилить эти ощущения, чтобы совсем сделать настоящими? Какое сейчас основное мнение о путешествиях во времени? Может, можно не действительно путешествовать, не думать про теорию струн или многомировую интерпретацию, а уходить в биологию, запутывать мозг так, чтобы невозможно было отличить реальность от помутнения?

Валентина предложила экспериментировать. В квартире нельзя, там малыши, на какой-нибудь даче, наоборот, слишком далеко от малышей, в лабораториях слишком много внимания и отчетностей. Да и когда мы все это начали обсуждать, то все разговоры сводились к тому, что надо пробовать там, где эти мысли у нас и зародились, в лесу. Мы съездили в магазин для огородников, купили там лопату, пилу, другие инструменты. И на очередной прогулке выбрали место – конечно, на том же самом обрыве, где медленно падали листья и где сами собой приходили мысли о прошлом. Кроме того, сюда почти не захаживали ни слоняющиеся, ни бегуны, ни велосипедисты. Мы выбрали точку ближе к середине склона, среди кустов и деревьев, где было легко спрятать работы и яму. Я начал копать и копал всю осень до заморозков. Ни у меня, ни у Валентины не было мыслей, что это какой-то бред – копать посреди московского леса пещеру для научных экспериментов о путешествиях по памяти.

Пока я копал, Валентина обдумывала, как все внутри разместить. В итоге получились два помещения: побольше для проведения экспериментов и поменьше для склада и отдыха. Внутри я все залил цементом, установил подпорки, покрасил в белое – выглядело надежно. Дверь снаружи обсыпал землей и посадил семена местной травы. Даже вблизи ее было очень сложно заметить. Началась зима, согреть помещение внутри можно было костром или бензиновым генератором, но скорее получилось бы задохнуться (лучше сидеть градусах в пяти). Мы решили до весны подумать, как подступиться к теме; какую физику и биологию нам нужно подтянуть под начало экспериментов. Мы засели за книги, искали любые опубликованные исследования о смещениях реальностей. Я погрузился в физику, Валентина – в человеческое восприятие.

Зимой выпало так много снега, как давно не случалось. Я часто возил Алёшу через лес на санках. Миша, всего на год старше, меньше хотел гулять, больше сидел у одноклассников за приставкой. В декабре в воскресную прогулку уже ближе к Новому году я снова вез Алёшу на санках. Шел снег, было около минус пяти, малыш один за одним разворачивал мандарины. Мы пару раз спустились с небольшой горки, но ему хотелось покруче и побыстрее. Я сказал, что знаю лучшее место, но придется добираться через сугробы. Совсем без тропинок и все в снегу мы дошагали до нашего с Валентиной обрыва. Я попытался найти глазами дверь, но ее укрыл снег. У обрыва пахло костром. Я подумал – кто же и где его разжег в зимний день?

Алёша немного напрягся из-за высоты и уклона обрыва, но через минуту уже оттолкнулся и поехал вниз. Из-за глубины снега поехал медленнее, приходилось постоянно отталкиваться. Пока он колупался, я снова посмотрел в сторону двери. Вернулся к малышу.

На плечах Алёши появилось какое-то черное существо. Огромный кот? С дерева спрыгнул? Нет, не кот. Чёрт? Или все-таки жирный кот? Существо приблизилось к уху Алёши. Он оттолкнулся сильнее и поехал с горки совсем быстро. Прямо, не пытаясь поворачивать, врезался на всей скорости в дерево. Я побежал к нему, падая и скатываясь с горки.

Алёша хохотал, он не поранился и сразу, как только я подбежал, сказал, что хочет съехать еще. Существа нигде не было, следов лапок тоже. Я спросил, видел ли он кота, но малыш сказал, что нет, а в середине горки совсем перестал бояться и решил съехать на полной скорости.

Мы поднялись на обрыв, Алёша снова съехал с горки. Я не отрывал от него взгляда. Ни жирного кота, ни чёрта. Малыш забрался обратно, снова поехал вниз. Я почувствовал на себе взгляд и увидел, что существо сидит на противоположном краю обрыва. Оно заметило, что я его заметил. Существо растворилось в воздухе, на его месте ненадолго повисло еле-еле заметное фиолетовое облачко.

Я подумал: может, никакие эксперименты не нужны, а дело в этом самом месте? Что так меняет сознание и путает? Оно/это под землей? Радиационные залежи? Неизвестная технология? Или мой мозг сбоит из-за подступающей старости? Знаю, что ты тоже ученый, поэтому говорю откровенно: никогда нельзя отбрасывать самые странные и безумные варианты.

Малыш уже совсем промок, так что мы направились к дому. Вечером я рассказал Валентине о моих мыслях. Она сказала, что нужно провести эксперимент, точнее – исключить вариант того, что там нечто оказывает такое влияние. В тот день я еще не решился рассказать ей про жирного кота-чёрта, потому что это было уже чересчур.

На следующий день я вернулся к обрыву. С трудом нашел дверь; она примерзла, и я провозился с ней не меньше часа, то вбивая в щель отвертку, то дыша на нее. Когда она поддалась, я забрался внутрь и заперся. Включил фонарик – внутри все было как осенью, ничего не затопило. Я вытащил из рюкзака кирку, разбил цементный пол и начал копать. Было 31 декабря, так что нужно было вскоре возвращаться к нарезанию салатов – приезжали родственники. На январских каникулах в лесу стало больше людей, иногда они забредали к обрыву, но я продолжал копать. Промерзшая земля плохо поддавалась. Я заказал умную лопату, с ней пошло чуть легче, меньше напрягалась спина. Валентина не копала, но заходила с горячим перекусом. Ни у нее, ни у меня не было четкой идеи, что я могу там, внизу, найти, но мы договорились, что нужно проверить. Могло ли это/оно быть не внизу, а где-то в другой части Битцевского леса? Наверное, но то же непонятное чувство, вызывавшее мысли о происходивших в лесу событиях, вело сюда, вниз, да побыстрее.

Валентина предложила подумать о чем-то вроде небольшого купола на случай, если в пещере в итоге найдется что-то радиационное. Я прочитал документы об «Укрытии», изоляционном сооружении над Чернобыльской АЭС. Там использовался бетон и металлоконструкции. Я начал прокладывать слои бетона, каждые пять метров делал бетонно-металлические люки. Саму яму я делал по инструкции о рытье колодца. Попадались крупные корни и валуны, они замедляли продвижение. К весне я спустился на пятнадцать метров или около того, и копать стало совсем сложно: и из-за плотности, и из-за того, как сложно стало поднимать землю на поверхность. В яме никогда не пахло землей и сыростью. Стоял тот же запах деревенского лета. Копая, я все чаще думал о прошлом. И будто каждый раз впадал в транс: лопата в землю, ногу на совок, нажать, копнуть, кинуть землю в ведро, заново, а параллельно – уже где-то далеко. В какой-то момент, уже ближе к пятнадцати метрам глубины, я начал видеть не только картинки разных времен, но и чувствовать желания из этих картинок. Как-то я зафиксировал: «У меня была с собой лопата. Острая лопата. Ей легко можно убить. В лесу много скрытных колодцев – ни места преступления, ни трупа. Сколько здесь одиноких путников. Но прохожие… Надо сначала узнать человека получше, нужно слышать его голос, пообщаться, знать его планы, мечты, убивать не просто плоть, а именно человека». Это было не мое желание. Оно появилось, когда я думал о том, что вот тут же рядом, может, даже совсем рядом, ходил битцевский маньяк.

Я продолжал копать. Сейчас, когда пишу тебе это, я докопал ниже двадцати метров. Я не знаю, чего ожидать дальше. Как ты думаешь, что это может быть? Там – внизу? Очень жду твоего мнения! Черкни хоть пару строк.

Антон Цветов отправил письмо Константину Волкову в мае 2022 года. О других письмах нам неизвестно. Константин ему ничего не ответил и никому о письме друга не рассказывал.

Вероятно, у Цветовых или в их квартире (находилась в эпицентре катастрофы, уничтожена), или в подземной комнате остались записи и отчеты о том, что они наблюдали в этом обрыве в Битцевском лесу.

Примерно через месяц после даты письма случился выброс Луча – крупнейшая катастрофа в истории человечества. К сожалению, из письма Цветова непонятно, что именно они нашли под землей. Вероятно, Цветов продолжал копать там, где им с Валентиной начали видеться события из прошлого. Судя по письму, эти видения были похожи на галлюцинации Луча – но довольно слабыми, еще не поглощающими разум, не идущими ни в какое сравнение с теми, что случаются во время волн Луча сегодня.

Исследователи центра изучения Луча Уральской России, действующего совместно с НАТО, предполагают, что Битцевский лес, ближайший к центру Москвы, был годами чем-то вроде «легких империи», он сотнями лет каким-то образом накапливал все, что происходило в стране.

Как мы знаем, сами Антон и Валентина Цветовы погибли при выбросе и взрыве Луча. Точнее – их местоположение неизвестно, как и миллионов других пропавших без вести. Их дети, Алексей и Михаил, в момент выброса находились на каникулах у родственников под Мурманском. Сейчас они проживают на территории Северной России. Один из наших источников указал, что в этом году они оба начали учиться в местном институте по исследованию Луча – правительственной организации, созданной руководством новой страны. Известно, что подростков набирают в нее насильно, чтобы проводить над ними эксперименты по влиянию галлюцинаций и нового оружия; там же их готовят к экспедициям. Исследовательский центр Луча Уральской России сообщал, что несколько подростков из предыдущего ученического набора уже погибли или сошли с ума. Также в Уральском Центре считают, что Алексей и Михаил Цветовы не знают, чем занимались их родители. Мы публикуем эту историю и их имена из-за общественной важности. Возможно, письмо Антона Цветова – одно из самых важных свидетельств в истории человечества.