Настя наметила начало экспедиции на первый день трехнедельных каникул. Вроде должно было хватить, чтобы добраться до новой безопасной избы около Валдая, откуда уже можно направиться в сторону Москвы и Луча. Если получится, можно и подзадержаться, кто-нибудь подхватит учеников. Может, им вообще не нужно будет дальше учиться. Но это она совсем забегает вперед.
С собой она позвала Юрия Кучерова, только восстановившегося после похода в Санкт-Петербург. В последние недели они с Настей постоянно флиртовали, и она даже задумалась, не станет ли сближение проблемой в походе, где нужно быть сконцентрированным только на выживании. Руководство института снова прицепило к ним неудобную нагрузку – Джона и Колина, военных из НАТО, которые плохо представляли себе волны Луча, но олицетворяли компромисс Северной России с западными странами: «Мы берем с собой ваших неумелых дурачков, вы больше не задаете вопросы о наших делах».
Настя упаковала походный рюкзак, проверила запасы патронов и антидотов. Когда обнаружила, что осталось место, положила туда колбы-кубы с краматорскими воспоминаниями. Вдруг внутри волны или в Чаще они будут действовать иначе?
Ранним утром – еще стоял туман – директор НИИ пожелала группе удачи и вернуться «со всеми мозгами на месте».
Когда экспедиция подошла к мухоморной границе, технические сотрудники НИИ уже проложили над полем двухсотметровый «мост» – деревянные настилы на ножках. Они были шириной около метра, достаточно, чтобы случайно с них не свалиться. Давить мухоморы, даже случайно, считалось уголовным преступлением против безопасности Северной России.
Они без проблем прошли по мосткам и уже через несколько минут оказались перед Чащей. Отсюда, как и всегда, зараженный лес выглядел самым обычным. Если не задумываться, что в долучевские времена на его месте были поля иван-чая, а теперь тут, в Карелии, росли деревья из московского района Чертаново.
Настя оглянулась: мостки уже убрали, в помещениях НИИ зажглись первые окна. Кажется, в лабораториях новых существ.
Она предложила Кучерову еще раз проговорить маршрут и цель похода.
– Понятное дело, все всё знают, но лишним не будет. – сказал он. – Идем в сторону Валдая, где другой экспедиции удалось собрать теперь ближайшую к Лучу безопасную избу. Из нее же в идеале и при возможности можем попробовать сделать ходку до Твери. Это уже совсем близко к эпицентру Луча и совершенно непонятно, какие волны там бывают. Во-о-от. Я забыл что-то?
– Нет, нет. Коллеги? – Настя посмотрела на военных.
– Все понятно, мы читали инструкции, – сказал Колин, военный из США. Он прошел несколько горячих точек в Ираке и Афганистане. В первый же вечер в НИИ во время ужина он вступил в спор с парой ученых из отдела истории, которые обвинили его в участии в военных преступлениях. В последние несколько лет Колин работал в службе безопасности большой газеты, где охранял репортеров во время поездок в опасные места. – Как и вчера, еще раз повторю, что мы здесь для помощи вам.
– Хорошо. – сказала Настя, которой все еще казалось, что в сложные экспедиции лучше ходить с проверенными и знакомыми людьми. Хотя с такой биографией Колин мог оказаться и не таким уж бесполезным. Но Кучеров рядом, в нем она была уверена. И вообще ее уже охватывало предвкушение. Ее уже некоторое время накрывала ломка. Не то по самим экспедициям, не то по ощущениям, которые она получала от волн Луча. А в эти недели они подойдут, наверное, к нему так близко, как никогда! Какие волны он создает, когда так рядом? Может, там вообще все иначе?
Они осмотрели вход в лес, нашли более-менее ровную тропинку, сели на велосипеды. Почему-то до этого никому в голову не приходило, что, в отличие от другого транспорта, велосипед точно будет работать (спасибо Марату с нового курса, который подсказал своей историей побега от Луча; уже толк), и получится проехать и быстрее, и намного дальше. Три дня до похода Настя каждый день выходила покататься по территории института, чтобы вспомнить, как вообще на нем ездить: последний раз она каталась много лет назад в какое-то дачное лето. На тропинке попадались корни деревьев; горные велосипеды проезжали их без проблем.
В самом начале маршрута Насте показалось, что за ними кто-то следит. Но посторонних запахов волны не чувствовалось, а для мародеров места были слишком близко к НИИ и Северной России.
Алёша почти сразу пожалел, что нарушил все возможные правила и отправился вслед за экспедицией (хоть и сам себе объяснил, что войти в Чащу – единственный способ перестать себя изводить после провала в эмуляторе). Он не рассчитывал, что они отправятся в путь на велосипедах.
На рассвете перед вылазкой он собрал рюкзак, кинув туда в том числе учебники по существам Луча. Миша и Марат крепко спали. Он не хотел с ними прощаться: и потому, что они бы его не отпустили, и потому, что собирался вернуться через день максимум, как только себя проверит.
Когда группа Насти заехала в лес, а технические сотрудники убрали мостки и сами скрылись, Алёша аккуратно, не наступив кроссовками тридцать восьмого размера ни на один гриб, тоже перешел границу.
Сделав первый шаг в зараженный лес, Алёша почувствовал, что воздух стал тяжелее. И – какое-то напряжение в воздухе? Или он это все выдумал? Одновременно и тошнило, и хотелось в туалет и вернуться под одеяло.
Он собирался нагнать экспедицию, чтобы посмотреть, как они действуют в реальной обстановке, но сразу же отстал. Лес оказался густым, деревья нарастали друг на друга. Алёша вышел к обрыву метров в пятнадцать. Вниз спускались следы велосипедных колес. Хватаясь за корни и ветки, он кое-как перебрался на другую сторону и там наткнулся на карту леса, укрепленную на двух зеленых металлических прутьях. В учебниках об этом говорилось: Луч раз за разом копировал Битцевский лес вместе со всеми его деревьями, тропками, ручьями, родниками, колодцами, досками объявлений, дзотами. От указателя тропинки разветвлялись. Вдали, на одной из них, Алёша вроде бы разглядел мелькнувшие фигуры.
Проснувшись, Миша увидел на тумбочке у кровати лист бумаги, узнал аккуратный почерка брата:
Дорогой Миша. Когда ты доберешься до этого письма, я уже буду глубоко в лесу. Это покажется импульсивным поступком, но я должен, мне нужно проверить себя по-настоящему.
Не хочу, чтобы ты волновался, я сам все решил. Но и не хочу тебя оставлять в неведении. Я оставлю за собой следы, если захочешь меня найти. Если пойдешь за мной – пожалуйста, тоже будь осторожен. Чаща – очень опасное место, а галлюцинации покажутся реальнее, чем сама реальность. Я в этом убедился даже в эмуляторе.
Знаю, что все это может выглядеть безумием. Но я должен. Надеюсь, ты меня поймешь. Скоро увидимся, я собираюсь вернуться через день-два. Береги себя. Привет Камилле и Марату!
– Блин, начитался, – проговорил только Миша. – Герой хренов.
– Ну что, собираемся и идем за ним? – спросил Марат, натягивая толстовку.
– Ты тоже пойдешь? Супер.
– Да, конечно. А Камилла?
– Наверное. – Миша задумался. – Хотя, наверное, лучше сейчас ей не говорить.
В следующие дни экспедиция Насти не столкнулась ни с одной волной Луча. Их дорога даже напоминала туристическую поездку: и когда они разогревали еду на костре, и когда разбивали палатки, и когда вечерами рассматривали оранжево-фиолетовые закаты. Да еще и на велосипедах. В один из таких вечеров Кучеров попробовал перевести флирт с Настей в поцелуй, но она тут же нашла невеселую тему для обсуждения, чтобы убить момент («Как думаешь, правда, что галлюцинация с Кощеем сводит с ума крайне подробными рассказами о разложении тела? Ведь с ним, бессмертным, такого случиться не может»). Хотя Насте и нравился напарник, она все еще, даже спустя столько лет, любила своего жениха, погибшего в Москве во время появления Луча.
Приближаясь к окраинам Великого Новгорода, они решили заночевать в Софийском соборе. Тот стоял нетронутым Лучом, без проросших через него деревьев. На белой стене кто-то неровно, видимо углем, написал: «Вера не спасет». Перед ночевкой группа забрела в один из городских супермаркетов. Набрали по классике того, чего не было в Северной России: чипсов и газировки. Среди исследователей это было давней традицией, о которой особо не распространялись. Настя ненадолго зависла около стойки с журналами и газетами. В одной из них обратила внимание на заголовки про предательство Пугачевой. Ага, подумала Настя: «А знаешь, все еще будет, ветер еще подует, и весну еще наколдует, и память перелистает, и встретиться нас заставит».
Внутри собора хранились годовые запасы свечей, Настя с Юрием зажгли несколько, помещение наполнилось запахом то ли меда, то ли тепла. Они расположились около алтаря, Настя пошутила, что можно устроить панк-молебен. Никто не понял, о чем она. Съев чипсы с беконом и запив их пятилетней давности колой, исследователи решили все-таки приготовить и нормальный ужин: Кучеров сложил из камней мангал, снял со стены икону, разломал, поджег, минут через десять уложил на уголь сосиски.
Пятидесятикилометровая дорога по кочкам, костер, ужин, запах ладана совсем их разморили. Но когда в соборе запахло соломой, а волной Луча в комнату занесло Вия, то исследователи быстро ослабили его из «Мухоморов», а Настя «Вколбителем» засосала его в емкость. Вий давно не попадался. И так легли спать.
В обед добрались к одной из изолированных изб (одноэтажной, покосившейся). Вокруг нее росло небольшое, в пару метров, мухоморное поле. За ним, уже на безопасной земле, виднелись картошка, морковь, стоял парник с огурцами и помидорами, а между ними, кажется, бегали кролики. Несколько соседних домов выглядели совсем брошенными и заросшими. Тут жил Василий Васильевич, Вась-Вась, который не захотел уезжать, когда Луч все захватывал. До встречи с «Николаем Вторым» в Петербурге он считался единственным (известным Северной России) выжившим на пораженных территориях. Все исследователи его знали и заходили то на ночевку, то выпить самодельных настоек. Настя не бывала здесь несколько лет: маршруты экспедиций шли в других направлениях. Вась-Вась казался ей мнительным алкашом, в первую встречу он долго сомневался в работе НИИ, а потом сам с собой напился.
Около мухоморного поля стоял столб с привязанным колокольчиком и табличкой: «позвани если человек».
Настя пару раз дернула шнурок. Дверь избы скрипнула, показалась бородатая голова. Точно Вась-Вась. Он оглядел исследователей и тут же закрыл дверь. Настя взглянула на Кучерова, подняв брови. Дверь снова открылась, мужчина вышел из дома, подошел к сараю, скрылся внутри. Раздался грохот. Кажется, упали ведра. Вась-Вась вернулся с пятиметровой лестницей, положил ее поверх мухоморного поля.
– Прошу прощения, – заговорил он быстро, без приветствия. – Давненько никто не заходил. А сам я тоже никуда теперь. После последнего. Ступайте тут аккуратно, пожалуйста, другого моста у меня для вас нет. Не раздавите молодцов.
Настя представилась и напомнила ему, что заходила в гости года три или четыре назад. Мужчина сказал, что узнал ее, конечно, но время никого не щадит, но вы, главное, не обижайтесь; будет и ужин, и кров; еще обязательно рассказ про то, почему больше никуда не ногой, вам, исследователям, он очень пригодится, такого точно еще не слышали. Исследователи покивали.
Кучеров заметил, что из лестницы торчат гвозди, предупредил остальных. Но перебрались без проблем, Вась-Вась тут же спрятал лестницу в сарай.
– Американцы, что ли? – он показал на военных. Кучеров кивнул. – Прекрасно. Водку будете? Вы хотели бы отужинать на улице или внутри? Я частенько сажусь здесь. Недавно сидел, с картошечкой и опятами жареными, а вон тама, откуда вы зашли, в лесу показался волновой черт. Все плясал напротив меня, манил, а я сидел у себя, как телевизор смотрел.
– Если вы не против, то мы бы внутри. Хочется отдохнуть, – сказал Кучеров.
– Конечно, конечно. Проходите. Вы не против картошки? С лисичками? Честно говоря, не то чтобы у меня было что еще предложить.
– Если с хреновухой, то только за! – сказал Юрий. – Слышал, она у вас легендарная.
– С хреновухой? – сказал мужчина. – Такого больше не держу.
В НИИ шло время завтрака – более-менее все находились в столовой. Не найти лучшего времени, чтобы пробраться на оружейный склад, который Миша давно приметил. Двухэтажное здание примыкало к основному корпусу с задней стороны. Миша с Маратом подошли к нему с улицы. Миша подтянулся, дернул раму, она не поддалась, хоть защелка и выглядела старой и ржавой.
– Ну ладно.
Миша спрыгнул на землю, прошелся вокруг здания, нашел кусок красного кирпича. Снова подтянулся, ударил по стеклу, пригнувшись, чтобы осколки не попали в лицо. За первым стеклом оказалось еще одно такое же. Его он тоже разбил.
– Надеюсь, тут нет сигнализации. – сказал Марат.
– Мы быстро.
Миша забрался внутрь, Марат следом. В комнате хранились форма исследователей, походные палатки, приборы для измерения радиации.
«Мухоморы» висели в отдельном стеллаже. Миша и Марат взяли по одному. В соседнем ящике лежали пачки запечатанных готовых патронов – белого цвета, на которых было черным выведено: 10 штук, патроны для «Распылителя», состав: мухоморный настой (95 %), Дублий-3.7 (5 %). Взяли две пачки, около двадцати выстрелов. Миша сунул их в карман куртки, тот оттянулся, он взял еще две. Когда хотели уже выбираться, заметили мостки, которые использовали для перехода через мухоморные поля.
Миша взялся за один, тот оказался невероятно тяжелым и чуть не рухнул на приятелей. – Да давай без, – сказал Марат. – Это, блин, сколько весит? Килограмм по тридцать? Как мы эту штуку в окно затащим?
– Точно. Ладно, идем. Побыстрее.
Они выбрались на улицу. До конца завтрака оставалось уже совсем немного, кто-нибудь вот-вот мог появиться. Подбежав к полю, они не остановились и сразу же пошли вперед, наступая между грибов. Оказалось, их посадили не так уже часто – можно было идти, не задевая. Ближе к центру поля Миша наступил на один, тот смялся, больше ничего не произошло. Через минут десять одноклассники зашли в Чащу.
Внутри изба Вась-Вася выглядела не как изба, а как обустроенная квартира, в духе того, что раньше называли «евроремонтом». Мужчина натащил из деревень по всей округе стройматериалы и остальное: не работающие тут телевизоры (четыре штуки), ковры (восемь штук), молотки (двенадцать штук), чайные сервизы (семь штук).
– Вы сказали, что не выходите никуда «после последнего». Что случилось? Здоровье? – спросил Кучеров, усевшись в кресло, укрытое пледом с вышитым волком, воющим на Луну.
– Да не здоровье! А волновая атака опять. Как все было? Вы переживали такую сильную волну? Я раньше только чертей да блошек видел. В общем, как ощущалось? Я не знаю, у меня это все наизусть впечаталось – как чьи-то мысли записанные.
– Так всегда, да – сказала Настя. – Как фильм, который раз пятьдесят посмотрел.
– Правду говоришь. Не было вообще предзнаменований, никаких волнений. Просто должна была наступить следующая рабочая неделя. Мирно и дружно легли спать… Рассказываю, как у меня впечаталось, секунда за секундой… Двухкомнатная квартира была на Каширском шоссе. Отец лег в зале. Я лег в спальне, большая кровать была. С мамой на одной кровати. Вот. И вроде как заснули, спокойненько спали. Когда все это произошло, я как во сне… У меня был этот полет, что я лечу… И я просто открываю глаза и просыпаюсь. И я в полете. Это длится всего секунду, хотя по ощущениям – куда дольше. И я просыпаюсь. И чувствую, что лечу. Почему чувствую, что лечу? Потому что через какие-то секунды я приземляюсь во всю эту кучу, падаю среди всех этих обломков, падаю на эти руины, на меня сыпятся плиты и кирпичи. Я ударяюсь обо все эти куски разрушенного дома. Пять утра, конечно, ничего не понимаешь еще… И вроде я в какой-то невесомости…
Но когда меня начало заваливать, я начал понимать. Что я проснулся, что-то произошло ужасное. Был шок ужаснейший несколько минут. Если бы не было взрывов на улице Гурьянова, я бы не сообразил. Спустя несколько минут я уже сообразил, что это теракт, это взрыв. Я был в полном сознании. Почему взрыв именно с нами? Именно в нашем доме, именно с нами. Минут пять-шесть оседала пыль. Никаких звуков, никаких писков, только оседающая пыль. Когда произошел взрыв, я не вылетел из окна. Все превратилось в груду обломков, я находился где-то сверху.
Как я спасся? Мешки с гексогеном было подо мной, и я полетел этажа до седьмого и выше упал. Взлетел на самый верх. Мы жили на втором этаже. Под нами жили соседи, немного выпивающие. Под ними был подвал, в котором произошел взрыв. Физической боли никакой не чувствовал. Попытался вылезти на руках сквозь куски камней. Немного вылез наверх. Руки позволяли, ноги были сломаны, правая была в бедре перекручена и болталась. Я искал маму. Мне было непонятно, почему я один и нет ни одного звука, ни крика. Никто не звал на помощь, никто не кряхтел. У меня глаза, рот были в пыли и грязи.
В домах, которые стояли рядом, везде стекла повылетали. Оттуда начали выходить люди. Я кричал кому-то из них: «Маму, маму ищите». Потом кто-то меня взял и понес в сторону дороги. Меня положили на Каширское шоссе. Я был в одних трусах. Пошел дождь. Положили на дорогу, дай бог что-то постелили. Скорая долго не приезжала. В больнице оказалось, что у меня легкое в двух местах пробито ребрами, был разрыв печени. Врачи спасли мне жизнь, я две недели лежал в реанимации. Слава богу, ничего на голову не упало, но контузия была, свист в голове – на всю жизнь.
Никто этого не ожидал, никто никогда не ждет, что такое произойдет именно с тобой. Я до вечера всегда был на работе. Никто не среагировал на бабушек, которые говорили, что в подвал ходили какие-то неизвестные, затаскивали туда мешки с сахаром. Хотя вроде был взрыв на Гурьянова. Вроде звали участкового, который пришел, увидел замок на подвале, сказал, что не имеет права вскрыть. Маму мою вроде бы нашли целенькой-невредимой. А отца нашли всего переломанного. Уже на этой груде обломков я подготовился к тому, что все, никого не найти. Когда теряешь родных, то на все вещи в жизни начинаешь смотреть другим взглядом. Смерть, она всегда может настичь кого угодно. Жизнь для этого и дана, чтобы ценить каждый день. Что может быть приятнее, чем поездка к родителям? На любимые котлетки, любимый борщик, винегретики, блинчики? Говорят, что время лечит. Скорее – стирает из памяти. Не просто так великие мужи сочиняют стихи… стихи и прозу, где описывают, что время лечит. Но ощущение прошлого, трагедии, потери, что с тобой однажды происходило что-то страшное и неприятное, – оно не покидает. Вот такое я пережил. – Вась-Вась громко выдохнул и закрыл лицо руками.
– Ну, не вы. – сказал Колин, военный из США.
Настя зло оглянулась на него.
– Конечно, он, – резко сказала она. – Исторические галлюцинации – это реальность. Ты чувствуешь абсолютно все то же самое. Очень тупо так сказать.
Военный нахмурился.
– И вот эта фраза, – продолжила Настя. – Про время. Про ощущение прошлого и того, что с тобой однажды происходило что-то страшное и неприятное, и то, что оно не исчезает. Это же. Это же самое точное описание Луча и того, что он создает. Я запишу, вы не против?
Вась-Вась поднял руки, потом кивнул. Настя записала фразу в блокнот. Она снова вспомнила про постпамять, о которой читала несколько недель назад. Постпамять, ностальгия, время. Что-то в этом надо искать.
В первые часы Миша и Марат бежали так быстро, как только могли, потом дыхание сбилось, закололо в боку, перешли на быстрый шаг. Когда уже не осталось никаких сил, Миша вдруг понял, что брат мог пойти куда-то в другом направлении. Он сказал об этом Марату.
– Не, все правильно. – сказал он. – Я смотрел за следами. Куда-то дальше, прямо. И, кажется, недалеко.
– Ну, пусть так. Хорошо.
– Я с тобой дальше не пойду. – сказал Марат, резко остановившись. – Понимаю, что подвожу, но уверен, что легко найдешь брата. Он уже где-то рядом. А я не знаю, когда у меня еще будет возможности пойти самому.
– Ничего не понял, Мар. – сказал Миша. – Ты о чем?
– Я давно об этом думал. Да и вообще еще до НИИ. Он меня зовет.
– Кто тебя зовет?
– Луч.
– А?
– Мне нужно пойти к нему. Меня бесят в институте все эти рассказы про его зловредность, про его зловещее влияние, про страх перед ним. Мне кажется, он – намного больше, а мы вообще этого не осознаём.
– Так. Это все эта фиолетовая пропаганда?
– Я вот об этом как раз. Это очень ограниченно – так мыслить.
– Да мне все равно. Это ерунда все. Мне надо Алёшу искать.
– Все ведь не так просто.
– Сейчас все просто. Да и с Лучом тоже. Он все уничтожает. Что еще надо про него думать? Мы это уже обсуждали вроде.
– Я вообще так не думаю. И думаю, что мы вообще ничего не понимаем про него. А если он может помочь ответить на главные вопросы о нашем мире? Помочь? Почему он вообще воскрешает отголоски прошлого мира? Вдруг его можно использовать во благо?
– Слушай, я, конечно, книжек много не читал и вообще… Но блин. Ядерное оружие тоже во благо, да?
– Луч намного сложнее. Это самое сложное, что случалось в истории человечества, а мы воспринимаем его однозначно как катастрофу.
– Почему ты именно сейчас-то разворачиваешься? Если до Алёшки недалеко?
– Мы сейчас идем в противоположную сторону от Луча.
Мише было не до этого, он хотел поскорее найти брата. Хочет придурок идти к Лучу – пусть идет. Миша больше не сказал ему ни слова и побежал по следу (теперь и он разглядел вмятины от велосипедных колес).
После Вась-Вася экспедиция Насти Лозовой быстро добралась до Старой Руссы. Они зашли на территорию бывшего химического завода. Исследователи провели фонариками по помещению: рельсы, по которым годы назад завозили уголь для растопки печей; остовы станков; краны; пульты с десятками кнопок и рычажков; инструменты; проросшие сквозь бетон деревья. И везде – ржавчина. Она всегда пугала Настю, казалась самим временем в действии, медленным, неумолимым: уничтожает все кругом, цветы, зверей, деревья, дом; жует железо, сталь сожрет, и скалы в порошок сотрет.
В помещении лежали десятки мумифицированных тел. Исследователи шли осторожно, стараясь не наступить на них.
– Это что? – спросила Настя.
Она задержала фонарик на стекле, за которым находилась комната начальника цеха. Внутри за столом сидел человек. Джон и Колин достали пистолеты. Исследователи подошли ближе. Мужчина с простреленным лбом был мертв. Настя заметила на его плече грубо набитую татуировку – фиолетовую вертикальную полоску.
– Раны свежие. И огнестрел, – сказал Кучеров.
– Да. Пошли, – сказала Настя. – Ты заметил татуировку?
– Да. Наверное, они могут быть где-то рядом.
Экспедиция нашла место для ночлега в закутке около выхода из производственного цеха. Расстелили коврики, установили палатки, включили газовую горелку разогреть ужин. По стенам заброшенного здания побежали тени.
– Все-таки кто он? – спросила Настя. – Из фиолетовых? И кто мог его убить?
– Думаю, он вообще и работал на этом заводе раньше. – сказал Кучеров. – А потом остался.
– Возможно. Завтра надо поскорее уходить отсюда. Плохое у меня предчувствие, – сказала Настя. – Место мрачноватое.
– Присоединяюсь. – сказал Колин.
Откуда-то сверху, где висели кабины кранов, донесся шорох (кто-то ногой задел камень на полу?). И снова тишина.
– Вода, наверное. Или ветер, – сказал Кучеров, прислушиваясь.
– Давайте будем ко всему готовы, – сказала Настя.
Засыпая, они не обратили внимание на висевший на стене рядом плакат об образцовом городе Новочеркасске, где работают лучшие инженеры, сборщики, слесари, стропальщики, токари, бетонщики СССР.
Я сидела в длиннющем коридоре перед очередным допросом, каких у меня за последние годы были десятки. Опять всё о том же. Не осталось уже никаких сил. Когда же это все началось и закончится… Я помнила каждый день, чтобы оставаться собой, но и помнить, где свернула не туда, из-за чего вся жизнь рухнула. Пять лет прошло?
Денек тогда… Уже третий день мы строили детский сад при нашем локомотивном заводе. И мне никак нельзя было пропустить ни минуты, без отдыха, без обеда, потому что замены никакой. Крановщица, конечно. Было раньше спокойнее дояркой, при муже, а потом его перевели, я с ним, потом разошлись, и я с сыном осталась. Надо работать, значит.
Утром пришла, на площадке никого нет. Стены стоят, прутья торчат, кран мой на месте, а людей никого. Я пошла к заводу. Там села на проезжавший мимо грузовик. Там страсти рассказали: «Ты что, не слышала? Цены повысили, теперь мясо дороже на треть, а масло на четверть. Может, никогда уже не сможем себе этого позволить». Один мужик сказал: «Жизнь становится все хуже и хуже. Правильно сделает Кеннеди, если сбросит на Советский Союз атомную бомбу». Захохотали все. И я тоже. Но кто такой Кеннеди? Да еще оказалось, пока не вылезала со стройки, на цеховой пятиминутке всем объявили, что нормы выработки пересмотрели, зарплата, значит, снизится у всех на треть. Наши сразу сказали директору, что они и так мяса месяцами не видели. Он крикнул: «Не хватает мяса – ешьте пирожки с капустой». Наши, уж не знаю, кто точно начал, призвали остановить все работы, Потом пошли по другим цехам, там тоже все встали. Другие забросали досками железную дорогу рядом с заводом. Там встал проходящий пассажирский поезд из Саратова в Ростов-на-Дону. Забрались к машинисту и начали жать на гудок, на вагоне написали мелом «Хрущева на мясо!» Пошли по соседним заводам. Электродный и синтетических продуктов присоединились к забастовке. Директорá попрятались. Говорили, но я уже не видела, как ничего из того дня, что в костре сожгли портреты членов партии, вроде кого-то задержали. Но к концу дня все разошлись. Сегодня все собирались у горкома, на другом берегу реки, в центре города. Туда и ехал грузовик. А в нем я.
Говорили, что туда, прямо на площадь, приедут Хрущев и Микоян, уже видели их вертолеты. Как доехали, там, у двухэтажного здания горкома, собрались уже несколько тысяч человек. Наверное. Весь сквер был заполнен, люди сидели на деревьях, на крыше дома напротив, стояли на балконах. Пронеслись новости: руководство города сбежало; неизвестные ворвались в отделение милиции, чтобы освободить задержанных вчера, и там открыли огонь.
Появились солдаты. Значит, руководство не сбежало? Кто их тогда послал? Солдаты начали нас вытеснять с площади. Выстрелили в воздух. Или не в воздух. Люди вокруг начали падать. Через сквер бежала женщина с младенцем на руках, платье сзади у нее было в крови. Мимо протащили мужчину с окровавленной ногой. Другому прострелили плечо, рука висела плетью. Еще одному мужчине пуля попала в голову, и та буквально раскололась.
Все побежали. Я спряталась за домом. Стреляли еще минуты три-четыре. Площадь вроде опустела, но на ней остались лежать тела. Когда стрелять перестали, мы побежали к ним, насчитали около пятидесяти. И в этот момент с крыш снова начали стрелять. Мы убежали в переулки. Говорили, что после того, как все разбежались, к площади подъехали грузовые машины. В них побросали тела убитых и раненых. Около одной из луж крови стояла женщина. Она опустила в нее руки и стала умывать лицо, крича, что это кровь ее мужа. Потом на площадь приехали пожарные машины, они начали из брандспойтов смывать с асфальта кровь.
К вечеру я снова вернулась к горкому. Людей было совсем немного. Какой-то военный попросил меня выйти на балкон и предложить всем разойтись. Я выполнила. Мы еще немного постояли и пошли по домам.
На следующий день в здании цеха ко мне подошел незнакомый мужчина. Он был в длинном пальто не по погоде.
– Я вас жду, поговорить надо, – сказал он. Мы вместе вышли на улицу. И он схватил меня за руку, затолкал в стоявший рядом голубой автомобиль и крикнул водителю: «На полную!» Я посмотрела в заднее стекло автомобиля и увидела сына, оставшегося у входа в цех. Закричала его имя. «Что ты воешь? Два вопроса зададут и увидишь его», – сказал ей мужчина.
Меня привезли в новочеркасский КГБ, завели в подвал, сообщили, что сфотографировали меня во время беспорядков на площади и на горкомовском балконе, а теперь опознали. В КГБ я провела следующие несколько дней, потом меня перевезли в Ростов-на-Дону. Там грозные следователи. Сказали, что я подстрекала толпу к убийству Микояна и рассказывала демонстрантам, как ее расстреляли милиционеры. Я качалась на стуле, нервничала. «Чего ты мельтешишь? – спросил один из чекистов. – Двину сейчас».
Потом был суд. Вместе со мной судили еще одну женщину и восемь мужчин. Таких групп было несколько, всегда судили по десять человек. Мужчины меня подбадривали, но когда нам огласили сроки, все заплакали. Нам дали по десять лет. Семерым суд назначил расстрел. Перед отправкой в тюрьму у меня взяли подписку о неразглашении под угрозой расстрела. Оказалось, что система ГУЛАГ хоть и перестала существовать, но сами тюрьмы изменились не сильно. В первой тюрьме в Омске меня обучили шитью: точно в соответствии с рекомендациями администрациям лагерей о продуктивном использовании женского труда, которые рассылались по стране еще в 1941 году. Во время учебы приходилось и работать – убирать, носить дрова, топить печи. Потом я стала мастером брючного конвейера. Меня постоянно перевозили из одной тюрьмы в другую, раз за разом повторялась одна и та же история: на перегонах заключенных отправляли в баню, а охранники наблюдали, как голые женщины вынуждены пробегать между ними.
Всего я побывала в трех тюрьмах – в Челябинске, в Мариинске, в Омске. Рабочий день начинался с того, что каждая заключенная называла свое имя и срок. Несколько раз в толпе во время таких объявлений про меня говорили: «Ее никто не ковыряет». Другие заключенные смеялись. Тюремные начальники за мой маленький рост называли меня «кнопкой». Пару раз меня вызывали в кабинет и предлагали «переночевать». Был случай, когда начальник стал приставать ко мне во время ночной смены, но я сказала, что у меня простаивает цех, и он меня отпустил. Но потом я влюбилась в начальника. Это было в Омске. Он часто приходил на наши концерты самодеятельности – заключенные со сцены читали стихи и пели песни. Я думала: «Он 1934 года рождения, я 1937 года, всего три года! В другой жизни могли бы быть вместе. Почему он сидит там, а я здесь?».
За работой время шло быстрее. По выходным я, взяв и свои, и чужие вещи, уходила стирать на целый день. Я поняла в лагерях: подлее женщины нет никого. Некоторые заставляли за них шить по сто рукавиц. Попадались и те, с кем я много общалась. Среди них была, например, заведующая детским садом, которая вырастила трех поросят для недоедающих детей, а ее за это посадили.
Я очень скучала по сыну. Я не знала, что с ним происходит. За все время в тюрьме я получила всего две посылки от матери, но их отобрали сокамерницы. Из-за этих мыслей я дважды хотела покончить с собой – дожидалась, пока все уйдут на обед, и пыталась засунуть руку в электрический патрон. Оба раза меня останавливали. Примерно через два с половиной года после приговора меня вызвали к начальству тюрьмы. В кабинете, как и было положено, я назвала свою фамилию и срок. «Сколько-сколько? – спросил ее начальник. – Слушай, приказ снизить до пяти лет». Я потеряла сознание.
Я вернулась в свой Новочеркасск. И узнала, что мать отдала сына в детдом – не ждала, что дочь вернется из тюрьмы. Соседи рассказали мне, что бабушка часто била внука – например, за то, что он испачкал белую рубашку на прогулке. Но пришлось жить с матерью в квартире, которую им дали вместо комнаты в бараке. Она постоянно ко мне придиралась. Как-то раз, когда я вернулась с ночной смены и зашла в туалет, мать сказала: «На заводе не могла сходить? Сюда принесла вонь?» Вскоре она уехала от меня в деревню. Сыну было уже девять. Когда я приехала увидеться с ним в детдом, то не узнала его, даже когда он стоял прямо передо мной. Мне удалось вернуть его. Хоть и после его не хотели принимать в школу, а соседским детям не разрешали с ним дружить.
Меня отказывались брать на работу на мой завод. Тогда я отправилась к одному из руководителей завода – своему знакомому. «Увидел знакомую фамилию – подумал, не моя ли девочка! А это ты! – сказал мужчина при встрече, поднявшись из-за стола. – Давай я тебе попочку набью! Да ладно, ты уже и так дохуя пережила. Что будем делать?» Я сказала, что ищу работу. Он позвонил на соседний завод. «Тебе крановщики нужны?» Я услышала, как в трубке ответили: «Дохуя нужны! А что?» «Девочка из не столь отдаленных мест приехала. В одно время ей некому было платьице задрать и попку нажарить». Вскоре получилось выйти туда крановщицей.
Но вот снова ко мне приехали милиционеры. И вот я снова в этом длиннющем коридоре. Опять о том же.
Я зашла в кабинет – милиционер был один. Высокий, с бородой, не похожий на мента. Он показал рукой на стул у стола. Я села.
– Я тебе расскажу, что было после всего этого, – он сразу перешел на «ты». – Чтобы у тебя была полная картина. Я в тот год жил в Ростове и подрабатывал фотографом в милиции. Днем 4 июня меня вызвали в Новочеркасск, сказали, что нужно помочь местным зафиксировать преступников. Меня довезли гэбэшники, которые ехали туда же. К ночи мы доехали, но не в город, а мимо, куда-то в лес, километрах в двадцати от города. Там стояли грузовики с включенными фарами, ходили милиционеры с карманными фонарями. Они стояли около глубокой ямы. Преступниками оказались расстрелянные рабочие и случайные прохожие. Я сфотографировал двадцать человек, восемнадцать мужчин и двух женщин. Рядом со мной ходил судмедэксперт и делал записи. Я тебе их зачитаю, у меня все с собой. «Утром шел оформляться на другую работу. Сквозное огнестрельное ранение головы. Зевака». «4 месяца беременности. Травма грудной клетки с повреждением органов грудной клетки. Зевака». «Травма с повреждением костей черепа и вещества мозга. Зевака». «Сидел на дереве. Упал, как груша. Стал убегать, упал. Пуля вошла в затылок, вырвала часть лица. Зевака». «С друзьями пошли смотреть демонстрацию. Травма шеи с повреждением крупных сосудов. Убит из автомата. Активный». Тебе еще повезло, получается.
Дальше все пытались скрыть произошедшее. Будто ничего не было. Ни расстрела, ни жертв. В городе стало больше сотрудников КГБ, чем жителей. Ладно, это преувеличение, конечно. Но они, в числе прочего, пытались пеленговать попытки передать информацию о расстреле по радиоволнам. Правда, ничего не вышло. Через несколько месяцев в американском Time все равно вышел текст, основанный на слухах. На заводах же проходили собрания. Вас назвали враждебными хулиганствующими элементами и татуированными уголовниками. Другим говорили, что убийства были случайностью. Партийцы объяснили рабочим, что автомат выпал из рук солдата и, ударившись о землю, сам застрочил. Конечно, еще в первые часы Хрущев приказал навести порядок в городе любой ценой. Это потом решат, что больше не надо грязи и крови, и будут бросать в психушки. Тогда можно было все.
Государство наше всегда было злом. Изводило и соседей, но особенно своих. Какая еще страна так измывается над людьми? Будто специально устраивает катастрофы, потому что народ должен мучаться, потому что только в этом состоянии он выполняет свою миссию – быть самым смиренным и идти особым путем. Никакого счастья, даже мыслей о нем. Вся история – только из страданий и преодолений. Правда ведь? А сейчас? Ничего уже этого нет, нет источника страданий, все уничтожено, а Луч все повторяет, у него все записано, все навсегда сохранено и будет проигрываться раз за разом. Ты же понимаешь, где находишься?
Мужчина наконец закончил говорить. Я даже немного начала дремать. Обычно только это и спасало от длинных нотаций-монологов ментов.
– В отделении милиции? Знаете, у меня сын совсем один…
– Я же не об этом. Ты же понимаешь, что это все – галлюцинация?
– Что?
Мужчина поднялся из-за стола, подошел к ней и показал свою руку – ладонь кровоточила.
– Дай руку.
– Нет.
– Это не больно, но ты все поймешь.
– Нет!
– Ты не здесь. Ты все это не проживаешь. Это не твои воспоминания. Я не милиционер, ты не заключенная. Я исследователь Луча из Уральской России. Ты – исследовательница Луча из Северной России. Анастасия Лозова.
– Луча? Меня зовут…
– Дай руку.
– Это ваши новые гэбэшные штучки? Нет сил уже от них. Я отсидела свое.
– Давай руку.
Мужчина достал из чехла перочинный нож. Щелкнул, показалось лезвие.
– Все это закончится быстро, если дашь руку. – сказал он. – Я не хочу применять силу. Но могу.
Я подумала, что порез на ладони – не так больно, не хуже всего, что происходило в лагерях. Разжала кулак и подставила руку. Он кивнул, прикоснулся холодным лезвием к ладони около большого пальца и резко дернул.
– Подождем немного. Это не совсем тебя выбросит обратно в лес. Но начнешь понимать наконец, кто ты. Не понимаю, почему тебя еще не выбросило, как только мы заговорили.
Настя почувствовала резкую головную боль и тошноту и, кажется, на мгновение потеряла сознание.
Настя посмотрела на мужчину перед собой, осмотрела помещение отделения милиции: на стене висел календарь за 1967 год. Прямо сейчас она помнила и свою жизнь («меня зовут Настя Лозова, все мои родственники и любимый погибли во время катастрофы Луча»), и жизнь женщины, родившейся в Новочеркасске и прошедшей через расстрел демонстрации, лагеря, допросы.
Мужчина улыбался и кивал.
– Получилось? Как тебя зовут-то по-настоящему?
– Настя.
– Леонид Фомин. Леня. Приятно познакомиться.
– Подожди. Мы всё еще в галлюцинации, но можем общаться?
– А вы так не умеете?
– Нет, конечно. – сказала она. – Подожди. Ты из Уральской? Или откуда?
– Из Уральской, из Уральской. Наконец я тебя нашел! – мужчина засмеялся. – Большая у нас страна.
– Была. Ты меня искал?
– Ну да. Слушай, слушай, столько хочется обсудить.
В дверь, на которой висела фотография Дзержинского, постучали.
– Войдите, – сказал Леонид.
Дверь скрипнула, в кабинет вошел мужчина в милицейской форме. Невнятный, вытянутый, бледный.
– Ну как наша преступница? Прихлебалка! – сказал он.
– Тихо, тихо. Спокойно. Вы чего пришли? – спросил Леонид, встал из-за стола и остановился перед Настей.
– Начальство требует. Очень долго вы тут. И нужен отчет по допросу террористки. Мало тебе дали лагерей, гадюка.
Настя, не реагируя, сидела на том же стуле около стола для допросов.
– Спокойно, спокойно. Скоро будет. Нам еще минут десять.
Вытянутый отошел, прислонился к двери.
– Выйдите пока, – сказал Леонид.
– Ладно, ладно.
Когда он вышел, Леонид повернул замок двери.
– Мишленовский повар из Франции, кстати.
Настя подняла брови.
– Последние пару лет я занимаюсь… ну, назовем это подработкой. Вожу иностранцев на экскурсии… в лес.
– Ты шутишь.
– Знаю, знаю. Но, во-первых, кто я, чтобы отказывать взрослым людям в поисках новых ощущений? Для некоторых это вроде аяуаски. Вы, наверное, у себя в Северной не представляете, насколько Луч и все вокруг стало модным. У нас в этом году Спилберг снимал фильм и еще какой-то сериал для HBO. Во-вторых, платят они очень прилично. Ну и в-третьих, даже в таких экскурсиях получается что-то новое узнавать.
– И скольких вы уже таких поубивали?
– Конечно, каждый подписывает отказ от ответственности. Каждый получает все наше лучшее снаряжение. Поэтому и даже вот мишленовский повар осознает тут всё – ему антидот потихоньку капает, он одновременно и он сам, и советский гэбэшник в 1962 году. А главное – я ведь иду с ними. Знаешь, по опасности это примерно как восхождение на Эверест. Но ведь туда не запрещено? И каждый сам решает. А сколько погибло там? Триста человек, по-моему, когда я последний раз смотрел. Ко мне те же люди приходят. Скучно жили, много зарабатывали. А потом поняли, что за жизнь толком ничего настоящего не почувствовали и не увидели.
– А теперь могут ментом в СССР побыть?
– Или генсеком. Или ликвидатором Чернобыля. Все, конечно, больше всего хотят туда попасть. Но пока ни разу.
– Хотят ТУДА попасть?
– Людям скучно. Двадцать-тридцать тысяч евро – и ты проживаешь реально другую жизнь. Это интересно, кстати. Потому что в первые месяцы мне их поведение казалось тупым люксом. Но потом я их понял. Они везде пытаются создать комфорт. Это же здорово. Понятно, что у нас на первом месте средства выживания и так далее, но можно взять и фляжку с шотландским виски за безумные тысячи. Или эспрессо-машину. Сейчас даже появилась линия одежды у какого-то бренда. Лимитированная, специальная для таких экскурсантов. Блин, забыл название. В общем, я только за, если это им помогает себя чувствовать спокойнее. А это ведь главное – чтобы кто-нибудь куда-нибудь внезапно не убежал.
– Катастрофы – не аттракцион. Память – это не аттракцион.
– Память?
– Люди там на самом деле страдали.
– Это же все не настоящее. То, что создает Луч. Ты бывала в Берлине? Там мотто: да, в ГДР нам было плохо, это нас сломало, но всю эстетику и туризм построим на том, чтобы люди приезжали на стену посмотреть и походить в ушанке около КПП «Чарли». Тоже продажа травм, получается? И там та-а-ак травмы выпучены, чтобы никто не пропустил: пока идешь в любимый вьетнамский ресторан, обязательно столкнешься с прошлым.
– Я не была. – Настя приложила ладонь к раскалывающейся голове.
– Часто, кстати, очень часто приезжают из Восточной Европы и Германии. Они там на остальгии живут. Да и наши. Ностальгия – лучший продавец. Наверное, лучше секса. Оказаться где-то в таком месте – мечта многих, даже если там кровь-кишки.
– Ностальгия, ностальгия, – задумалась Настя. – Оружие памяти.
– А?
– Ничего.
– Прости, я хочу очень быстро все тебе рассказать, чтобы твоя голова… сама знаешь. Все-таки ты без баллона. Кстати, про Эверест! Мы еще по аналогии с ним создали баллоны. Только не с кислородом, а с разбавленными галлюциногенами-антидотами. Ты с ними всегда немного на грани реальности и галлюцинации. Как этот повар-мент, который заходил только что. А, я уже говорил. И с них еще менее радикальные выбросы, чем через шприцевой антидот. Берем с собой изолированные палатки…
Настя фоном задумалась: почему в Северной России не сделали такие баллоны? Почему она не догадалась?
– И они защищают от волн? Эти палатки? – спросила она.
– Конечно. Да. Но не от самых сильных. От сильных волн не спасают. Как и баллоны. Все рассчитано на не самые мощные волны. Но с баллонами… Ну, я это все тебе могу подробнее рассказать потом. И показать. Если хочешь.
– Мы учим подростков несколько лет, проводим кучу занятий и еще не уверены, что пустим их в лес. А у вас туристы с ходу! С шотландским виски, блин.
– Вы детей учите? Детей отправляете к Лучу?
– Пока… пока не отправляем.
– Но есть такая программа?
– Я не хочу рассказывать.
– Я про баллоны рассказал.
– Да я не знаю, кто ты, и вообще что происходит. – сказала Настя, но мужчина, кажется, правда был из Уральской России; нельзя упустить шанс. – Пару лет есть программа. Экспериментальная. Мы уверены, что подростки меньше подвержены галлюцинациям. Плюс даем им все знания, которые у нас есть. Это не туристы.
– Но дети.
– Им будет по шестнадцать плюс. Пока мы их никуда не отправляли. И, может, и не отправим, если не будем уверены.
– Ну да, ну да.
– Надо, наверное, идти к начальству?
– Да подождут. Других подследственных полно.
– Пытают?
– А?
– Пытают в вашем отделении, говорю?
– Наверное.
– Вы так спокойны.
– Экскурсанты на это подписались. А остальное и остальные – галлюцинации.
– Все просто как.
– Ты очень серьезная и напряженная. Может, выдохнешь? Слушай, это первый нормальный контакт двух Россий за годы. За пять лет, получается?
Настя молчала, а он начал рассказывать про свою страну (надо все делить на пять, наверное). В Уральской России за это время смогли построить более-менее работающее демократическое государство. То, что в Северной в газетах и властями выдавалось за закрытость, было изоляцией только от Северной России. В Уральской считали, что Северная снова пошла по прежнему российскому пути к авторитаризму и нужно от нее дистанцироваться. Уральское государство стало федеративным: туда вошли и бывшая Свердловская область, и Татарстан, и Башкортостан. Они активно сотрудничали с европейскими странами и США, обсуждали вступление в НАТО, чтобы себя обезопасить: после катастрофы Луча Китай захватил Дальний Восток и явно намеревался двинуться дальше.
Почему никто из приезжавших иностранцев-исследователей (Максим и Юля, погибшие в краматорском инциденте? Колин и Джон?) не рассказывали об этом – уралец ответить не смог. Он предположил, что, возможно, Северная Россия выбирала себе в Центр только иностранцев, верящих во все истории северной пропаганды.
– У нас говорят, что ваши…
– Кто наши?
– Руководители. Кто у вас там? Президент ваш, его окружение, директор института Елена Николаевна Цепляева. Что все они – выжившие бывшие мелкие чиновники той России. А все имперское, что генерирует Луч, для них не трагедии, а великая история. И они вообще не против, если под влияние этих повторяющихся историй попадет не только пораженная часть, но и все больше территорий. Империя прирастает новыми землями, все такое. И они еще на этом деньги делают при этом.
– Чушь же. Какие деньги? Они тоже хотят поскорее разобраться с Лучом. Вы видели наши учебники? В них все прошлое оценивается очень критически. Я тоже оцениваю критически – и живу там.
– Поэтому отказывались от любого сотрудничества? С нами? С европейцами и американцами?
Настя, годами просившая об этих контактах, ответить на это ничего не смогла.
– А что ты про колбы можешь рассказать? В которых проигрываются секунда за секундой исторические галлюцинации?
Леонид удивился.
– Мы нашли несколько недавно. – уточнила Настя. – Смотришь в фиолетовый туман и видишь буквально записанные воспоминания.
Леонид зажег сигарету, посмотрел в окно, выпустил в него дым.
– Представляю, каких люлей наши получили за потерю. Сложно и долго объяснять. Но если кратко… сейчас подумаю. В общем, как я понимаю, наши ученые поняли, что пораженные историческими галлюцинациями люди – интоксицированы. И можно брать у них кровь, когда они еще находятся под волной. Чем дольше находятся, тем сильнее поражены, понятное дело. И они сильнее и глубже получают эти галлюцинации. И забрать, записать галлюцинации можно только у безвозвратно потерянных.
– То есть они все-таки погибли. – Настя подумала о Джулии, Максе, Кирилле.
– Да. Когда наши их нашли, они находились под волной уже недели.
– И как это работает? С кровью?
– Я сам не ученый и не разрабатывал это… Но мне объясняли… сейчас будет звучать сложно и бредово. В общем, мы научились проигрывать такую кровь, как видеозапись. Как-то выделяют из зараженной крови частицы Луча с памятью о событии, складывают эти частицы в сюжеты-хронологии…
– Звучит невозможно.
– Да, понимаю. Это все годами делается совместно с США и европейцами.
– Господи. Ничего непонятно. Как это возможно? Как кровь можно проигрывать? Проигрывать?
– Приходи к нам и посмотри.
Настя задумалась. И решила пока перевести тему. Ей и очень хотелось посмотреть, как все устроено у уральцев, и было страшно. Что будет с учениками? Что будет с НИИ? Ее будут считать предательницей? А как же Кучеров? А может, незнакомец просто лжет?
– Единственное, все это хорошо, да, но мы тоже совсем не приблизились к тому, что делать с Лучом и как он действует. – сказал Леонид, прервав ее размышления. – Я бы хотел тебе предложить пойти со мной. К нам. И обменяться всем, что мы знаем.
– Не знаю.
– Думаю, с нашими разработками мы в следующем году пойдем к Москве.
– К Москве?
– Да. Пока план – старт из Казани, потом уже в пораженные территории через Нижний Новгород, Владимир. После Рязань и Подольск, чтобы зайти с юга, прямо к Битцевскому лесу, к эпицентру.
– Это невозможно.
– С дыхательным баллоном должно быть попроще. И с ним выходить из волн проще.
– У меня тоже получается. – сказала Настя. – Но кажется, что скорее случайно.
– Мы предполагаем, что если хорошо знать, что происходит в конкретном историческом событии, то можно выбраться, если каждый раз идти поперек. Делать не то, что сделал бы тот человек. Ну, настоящий. Но проблема в том, что мы редко знаем, что каждый человек реально делал в тех конкретных событиях. Потому что всегда больше знаем о чем-то масштабном, а не человеческом.
– Думаю, я и сама примерно так всегда действовала. – сказала Лозова. – Но чем ближе к Москве, тем все будет сложнее.
– Не надо пробовать?
– Надо, конечно.
– Ты уже согласна? И хотела бы пойти?
Насте показалось, что их разговор длился несколько часов. Вроде уже столько всего обсудили, но когда она бросила взгляд на часы, висевшие на стене кабинета, оказалось, что прошло всего три часа галлюциногенного времени (в реальности такой срок ощущался даже не минутами, а мгновением). Настя встала, потянулась. Она ощущала себя собой, сильной и уверенной, а не потерянной женщиной, пережившей ГУЛАГ и расстрел мирной демонстрации.
На окнах кабинета стояли решетки, но все равно было видно улицу: сквер, бочку на колесиках, из которой продавали квас, перекресток на три переулка.
– Я тут подумала. Когда вот так все контролируешь и ощущаешь, как мы сейчас, что будет, если пойти дальше? За этот перекресток? А потом сесть на поезд? Можно уехать куда угодно? Или эта галлюцинация только об этом конкретном Новочеркасске и местах, связанных с этой катастрофой? Ты сам пробовал уходить из зоны действия таких историй?
– Хорошие вопросы. Для наших будущих совместных экспедиций, – сказал уралец.
– То есть вы не пробовали?
– Пробовал.
– И?
– Расскажу у нас.
– Я почему-то думаю, что можно. И получится пройти дальше.
– И зажить другую жизнь в волне? – он чуть ухмыльнулся. – В шестидесятых со всеми нашими знаниями?
– Думаю, это возможно. Но не навсегда. Все-таки в какой-то момент наше настоящее тело попросит внимания. А когда не получит, то умрет.
– Но это годы в волне. У тебя сколько было максимум?
– Вот тут, сейчас. Сколько уже прошло лет здесь? Четыре? Пять?
– Да. Сколько прошло по-настоящему? Пара дней, получается? Три?
– Наверное. Я очень устала.
– Нужно молоко за вредность давать?
– Думаю, надо просто ограничивать количество и частоту таких экспедиций.
– Настя, ты очень серьезная. Но я уже понял, что так всегда.
– Я знаю, да. Нужно ограничивать частоту экспедиций потому, что это все-таки не просмотр кино, а полноценная добавка к жизни.
– Не молоко, а месячный отель «все включено» с хорошим алкоголем?
– Ох, это было бы замечательно.
– Мы своих отправляем! – похвастался уралец.
– Да ладно!
– То в Турцию, то в Испанию.
– Ну все, тогда решено. – сказала Настя. – Никогда не думала, что в нашей работе вообще существует конкуренция и есть рынок исследователей Луча!
– Ты серьезно? Согласна к нам?
– Я еще подумаю. Но вообще – почему нет? Это же не преступление, наверное?
Алёша, давно потерявший из виду группу Насти, присел под елкой. Запахло мандаринами.
Мандаринами? Волна? Момент, ради которого он отправился в Чащу.
Порыв холодного, кусачего ветра ударил по лицу. Алёша вздрогнул и плотнее натянул на себя куртку, его дыхание стало заметным в воздухе. Он посмотрел на небо, ожидая увидеть серые тучи. Небо оставалось голубым. Лес же преображался.
Листья увяли и осы́пались на глазах; земля под ногами зашевелилась, захрустел иней; деревья укутались в снег; на ветках повисли сосульки. Алёша протянул руку, зачерпнул горсть снега, дал ему растаять на ладони.
На ветках елки появился белобородый старик, закутанный в шубу и с посохом в руке. Он прыгал с дерева на дерево, и каждое после его касаний покрывалось снегом. Алёша разглядел на его шубе вышитые нитками снежинки.
– Мороз, Мороз! Приходи кисель есть. Мороз, Мороз! Не бей наш овес! – сказал Алёша, вспомнив, что читал про Мороза в учебниках.
– Чего? Откуда такое чудо-юдо? Тепло ли тебе?
– Мороз! Мороз!
– Кто до посоха моего коснется, никогда не проснется! – сказало существо.
Алёша захохотал.
– Почему смеешься?
– Был бы здесь сейчас тут Миша, брат мой, он бы классно пошутил про твой посох!
– Пошутил? Пошутил?
Все вокруг стало белым. Ни деревьев, ни земли, ни неба, ни фиолетового света. Белым-бело.
Алёша почувствовал, что его тело покраснело. Тут же закололо кожу. Он упал. Старик навис над ним.
– Тепло ли тебе? – спросил Мороз. – Тепло ли тебе?
Алёша услышал напев: «Люблю я в глубоких могилах покойников в иней рядить. И кровь вымораживать в жилах, и мозг в голове леденить. Метели, снега и туманы покорны морозу всегда. Пойду на моря-окияны – построю дворцы изо льда. Задумаю – реки большие надолго упрячу под гнет. Построю мосты ледяные, каких не построит народ. На горе недоброму вору, на страх седоку и коню люблю я в вечернюю пору затеять в лесу трескотню. Бабенки, пеняя на леших, домой удирают скорей. А пьяных, и конных, и пеших, дурачить еще веселей. Без мелу всю выбелю рожу, а нос запылает огнем. И бороду так приморожу к вожжам – хоть руби топором! Не ветер бушует над бором, не с гор побежали ручьи, Мороз-воевода дозором обходит владенья свои. Глядит – хорошо ли метели лесные тропы занесли. И нет ли где трещины, щели, и нет ли где голой земли? Пушисты ли сосен вершины, красив ли узор на дубах? И крепко ли скованы льдины в великих и малых водах? Идет – по деревьям шагает, трещит по замерзлой воде. И яркое солнце играет в косматой его бороде. Поцарствуем славно зимою, а летом глубоко уснем. Войди! Приголублю, согрею».
Алёшу унесло в память. Перед каким-то Новым годом; они с Мишей на кухне; наверное, уже каникулы, на тарелках лежат тонкие блинчики с вареньем и сгущенкой; в комнату в праздничной суете забегают родители и бабушка с дедушкой; дедушка останавливается посмотреть, что за советскую киносказку братья смотрят по телевизору (Александр Роу – самый недооцененный гений мирового кино, говорит он); в ней старик с белой бородой поет новогоднюю песню про елочку, а потом посохом пытается заморозить девушку, которую бросили в лесу, потому что мачеха ее возненавидела.
Алёша услышал крики. Это его крик?
– Алёша! Алёша. Я тут!
Старик, нависавший уже над ухом со своим шепотом, отпрыгнул. Сразу стало теплее. Алёша услышал выстрелы. Там, где только что стоял Мороз, появились облачка красно-белого дыма. Выстрелы из «Мухомора». Еще несколько.
– Лежи, не двигайся!
Голос Миши. Он огляделся по сторонам: не увидел брата, но заметил, что лес снова стал осенним, как до появления Мороза.
– Ты как? – Миша подбежал, упал на колени.
– Ничего себе он сильный. – сказал Алёша. – Он еще и местность смог изменить! О таком известно вообще?
– Ты как всегда. – Миша засмеялся. – Ничего себе там не отморозил?
Алёша тоже захохотал.
– Я, кажись, в него не попал. Но он улетел куда-то в кусты.
– Я больше не чувствую запаха мандаринов.
– Да, вроде нет. – Миша кивнул, подняв нос, словно пес. – Ты зачем ушел? Обалдел совсем? Представляешь, как я волновался? Мы с Маратом тебя искали. Вон, даже пришлось выкрасть.
Он показал на «Мухомор».
– Нужно было, Миш. Проверить себя.
– Сделал просто, как мешок с говном. Понимаешь? Мешок с говном.
– Прости.
– Запомнил свое новое имя? Мешок с говном? МСГ. Так больше подходит?
– Окей, окей. А где Марат?
– Слушай, он оказался совсем… – Миша запнулся. – Фиолетовым. Говорил про святых Луча. Что все неправильно понимают катастрофу. Что он должен сам все проверить, не опираясь на чужие исследования. И все такое. В общем. Он это уже и раньше говорил все, но я думал, что это скорее хрень, а он на самом деле верит в такое. И просто нафиг бросил меня посреди леса.
– Понятно. А он взял с собой «Мухомор»? Поможешь? – Алёша облокотился на руки. Миша помог ему подняться.
– Я, может, и понимаю его. – сказал Алёша. – В том смысле, что все проверять надо. Это нормальный подход исследователя и…
У него закружилась голова, тут же заболели глаза. Миша упал. Похолодало. Белым-бело.
На второй (третий?) день пути Алёша ненадолго очнулся. Он увидел, что лежит на носилках. Слева на таких же несли Мишу. Брата несли незнакомый – судя по зеленой форме – исследователь (он позже представится Юрием Кучеровым, сотрудником НИИ) и какой-то бородатый мужчина (тот позже назовется Владимиром, Вась-Васем, смотрителем избы). Исследователь оглянулся на Алёшу.
– Тихо, тихо. – сказал он. – Постарайся не заснуть опять, это не нужно никому. Постарайся не спать до самой больницы.
Алёша снова вырубился и очнулся уже на территории Северной России. Больница (как ему запомнилось в полудреме) находилась в паре километров от здания НИИ, посреди выкорчеванной поляны. Два этажа, по десять окон на этаж, везде решетки. Братьев поднесли к входу: сами они идти все еще не могли. У дверей стояла директор института Елена Николаевна Цепляева, выглядевшая очень недовольной.
– Ну вы наделали делов.
– Да очухаются, – сказал Кучеров. – Хотя я вообще не понимаю, как они могли пережить такую волну. Настю мы потеряли, я не знаю, где она. Мы всё осмотрели. Американцы тоже пропали.
– Понятно. – бросила Елена Николаевна. – Понятно хоть, что эти там забыли? Юрий? Вас пока, гениев, не спрашиваю.
Кучеров пересказал ей слова самих братьев о том, что Алёша пошел проверить себя в настоящей волне, а Миша отправился его спасать. В Чаще они наткнулись на галлюцинацию с Морозом, который их чуть не убил и почти совсем заморозил (кажется, он каким-то образом понизил температуру их тел ниже 30 градусов). Кучеров наткнулся на них случайно, когда шел обратно после исчезновения Насти в компании Вась-Вася, то есть Владимира, который, к счастью, жил недалеко и согласился помочь ему, измотанному после новочеркасской волны.
– Как я понял, их было трое. Они так сказали. Но мы нашли только двоих, – сказал Кучеров.
Алёша оглянулся: Марата и правда нигде не было. Их занесли в больницу, и Алёша снова уснул.