Настя проснулась от кошмара. Она снова жила краматорской жизнью и наблюдала, как умирают ее (его?) сыновья. Наверное, не стоило перед сном рассматривать кубы.
Кубы… Год назад или около того из экспедиции в Санкт-Петербург вернулись исследователи (двое из пятерых). Тогда это посчитали успехом – вернулся хоть кто-то.
В комнате совещаний собралось руководство НИИ: директор, руководитель лабораторий и эмуляторов, руководитель вооружений и другие. На стене висела карта, где были указаны и эпицентр Луча (Москва), и категории поражения:
1) территории вокруг Москвы примерно по большой кольцевой дороге – предполагалось, что там все уничтожено;
2) 300+ километров от кольцевой дороги – зона очень сильного поражения и мощных волн галлюцинаций;
3) все, что дальше, – более-менее проходимые места для любой подготовленной экспедиции.
В карту были воткнуты несколько десятков красных булавок – «горячие точки», в которых исследователи недавно столкнулись с сильными волнами.
Когда Лозова зашла в комнату, руководители НИИ обсуждали очередное послание от НАТО с пожеланием более активного участия в работе института. Периодически от них приезжали («в гости», как говорила Цепляева) военные, исследователи, ученые, но им не давали доступ к серьезным находкам в Чаще и не давали участвовать в работе НИИ. Иногда брали с собой в экспедиции, но за пять лет в них выжили всего несколько человек. «Луч» никого никуда по обмену не отправлял.
Лозова давно предлагала максимально открыться и пригласить в руководство кого-то опытного из этой организации, обмениваться всей информацией. Но и руководство Северной России, и руководство НИИ боялись, что это приведет к потере контроля над страной. Цепляева, директор НИИ, была особенно против.
На аргумент Лозовой о том, что такую разваленную после катастрофы страну – если бы хотели – уже давно захватили бы, ей обычно говорили, что те в открытую ничего не делают, только исподтишка. В НИИ также были уверены, что Уральскую Россию давно подмяли под себя западные страны, хоть об этом и не было никаких объективных данных, как и вообще никаких сведений о том, как живут дальше Казани (интернет после Луча перестал работать на всем континенте, а доверие к СМИ было подорвано еще до катастрофы так, что каждый считал любые статьи и телевизионные сюжеты пропагандой). В первый год формирующаяся Северная Россия отправляла уральцам предложения наладить связь, но все сообщения остались без ответа. Теперь Северная Россия в своих медиа и публичных выступлениях называла их закрытой диктатурой, коммунистическим реваншем, новой Северной Кореей, противопоставляла им себя как демократию.
Настя считала, что там давно создали аналог института по изучению Луча, тоже отправляли своих исследователей в Чащу. Что им удалось? Как далеко они смогли дойти? А если они уже придумали, как добраться до Москвы? Или уже побывали там и разгадали всё о Луче?
– Мое мнение вы знаете, – сказала Настя, усаживаясь за общий стол. – Я думаю, что в итоге нам это обернется либо отставанием в исследованиях, либо чем-то похуже.
– Ты снова о том, что уральцы нас захватят? Они там у себя счастливо варятся в Дне Победы, Ленине и талонах на питание. – сказал Иван Тамиров, отвечающий в НИИ за исследование вооружений.
– Да не будут они нас захватывать, зачем мы им? Мы ничего о них не знаем. Я уже десятки раз говорила: почему мы вообще считаем, что они там коммунизм построили? Потому что закрылись от нас? У нас ноль данных.
– А что еще могло появиться на уралвагонзаводе? Парламентская демократия? – иронизировал военный. – Здесь, на наших землях, эта культура всегда была, мы ее восстанавливаем. А там что?
– Ага, восстанавливаем. – сказала раздраженно Настя. – Особенно защищаем права детей, которых сейчас понабирали.
– Это необходимо для существования государства и НИИ, – в разговор вступила Елена Николаевна. – Давайте все же перейдем к повестке встречи. Анастасия, давайте, если есть соображения или возражения о ребятах, о внешних контактах, оформите документом, и тогда рассмотрим, обсудим, подумаем.
– Хорошо. – сказала Настя, понимая, что даже строчки не напишет, потому что бессмысленно.
– Итак, Юрий Кучеров, Катя Мухина, вам слово, – Елена Николаевна обратилась к двум исследователям в зеленой одежде, сидевшим напротив. Они выглядели побитыми, изможденными, но еще и немного вдохновленными, что ли. Лозова обзавидовалась, как только они начали рассказывать.
– Да, спасибо, – сказал Кучеров. – Архивы Билибина, какие нашли и смогли донести, мы передали Жанне Михайловне, она начнет экспертизу на днях.
Руководительница лабораторий и эмуляторов кивнула.
– Скажу честно: было дико вырезать картины из рам, но для скорости пришлось на это пойти, – рассказала Катя. – Я вроде искусствовед, а пришлось такое делать. Можем подробнее остановиться на этом или рассказать, как сейчас выглядит Петербург, но для начала мы с Юрием хотели бы обсудить кое-что странное.
– Да, точно. – сказал Юрий. – По пути мы смогли зайти в «Берлогу», то придорожное кафе, где случилась волна с краматорским инцидентом.
– Ого! – сказала Настя.
– Да. По отчетам там погибли трое исследователей, двое из НАТО. Но мы там не нашли ни одного тела. Ничего.
– Как? – удивилась Настя.
– Может, звери утащили? – спросила Цепляева.
– Это вряд ли, – сказал Кучеров. – Совсем никаких следов, даже крови. Но мы нашли вот это.
Он открыл герметичный прозрачный контейнер, вытащил из него три небольших кубических колбы. В каждой из них бурлил еле заметный туман фиолетового оттенка. Кучеров протянул их участникам совещания.
– Присмотритесь, только аккуратно. – сказал он.
Настя взяла одну из колб, положила в ладонь, приблизила к глазам. Сквозь туман, как только глаза настроились, она разглядела: детская комната, напротив кровать с исхудавшим мальчиком, рядом с ним родители, на стене ковер-лабиринт, за окном город и заводские трубы.
– Это она. Та квартира, – тихо проговорила она. – Но как?
– Вы обменяйтесь колбами и присмотритесь. – сказала Катя. – Они разные.
Цепляева передала свой куб Лозовой.
Двое родителей смотрели прямо на нее, как в камеру. На соседней кровати лежал другой мальчик.
В третьей колбе Настя увидела комнату глазами мамы, Юли. Не хватало только взгляда и жизни со стороны Никиты, которую проживала как раз Настя, когда попала в краматорскую волну несколько лет назад.
Кубы показывали жизнь семьи с трех сторон. Секунду за секундой, день за днем, неделю за неделей, месяц за месяцем, каждый момент.
– Это три разных галлюцинации. – сказала Настя. – И моей нет. То есть это то, что видели наши Кирилл, Макс, Джулия?
– Похоже, что так. – сказал Кучеров. – Но, Анастасия, Елена Николаевна, разве возможно захватить исторические волны? Мы умеем? Или хотя бы пытаемся?
– Нет, – Елена Николаевна покачала головой. – У нас таких технологий нет и не предвидится. Чертовщина какая-то. Жанна, разве такое возможно?
– Видимо, да. – сказала она. – Я начну изучать сегодня же и сообщу вам, Елена Николаевна. Но мне вот что больше интересно. Эти галлюцинации, видимо, достали каким-то образом из наших коллег? Возможно, они живы?
– Будем надеяться. – сказала Цепляева, но, как показалось Насте, ее больше заинтересовали кубы. – Как такое можно использовать? Если научимся делать их сами? Можно будет захватывать катастрофы и куда-то перевозить?
Алеша, Миша, Камилла и Марат немного прошлись по Кировску. На улицах попадались военные автомобили, в которых спали солдаты: власти который год вяло ждали интервенции с Запада.
Взяли по стаканчику мороженого с вареной сгущенкой и отправились в кофейню, где можно было бы еще перехватить и чизбургер. Она находилась на сопке. Как только они зашли внутрь, один из сотрудников закричал: «Фиолетовых не обслуживаем! Совсем, что ли! Нахуй пошли отсюда!» Ребята вышли на улицу.
– И часто так? – спросил Миша.
– Бывает. – вздохнул Марат. – Но давненько не встречал. В лагере нас полно было. Таких. Я сейчас задумался. Это же так странно: лагерь сирот, Луч убил всех твоих, а мы его принимаем… Я это все понимаю, но так мне оказалось спокойнее: в него верить, а не ненавидеть.
– Ты так и не рассказал подробнее. – сказал Алёша.
Ребята начали спускаться с холма обратно в город, решив дождаться обратной электрички уже на вокзале.
– Ну, главное, что фиолетовые – это не секта никакая. Нет никакой церкви или руководства. Да, есть книжка, «Свидетельства», но нет взносов и ничего такого. Это все просто про тотальное принятие Луча без ненависти. А одежда. Ну, одежда – чтобы проще находить своих. Я свою первую сделал сам, отварил свеклу и вымочил потом в ней всё.
– На тебя нападали? – спросила Камилла. – Из-за одежды?
– Пару раз в лагере. Один из охранников и некоторые дети. Но ничего прямо серьезного.
– А я все равно не понимаю. – сказал Миша. – Как можно его не ненавидеть? Миллионы погибли и еще погибнут. И твои родители, и наши. Это же бред какой-то.
– Мне проще так. Верить, что это произошло неспроста, с какой-то целью, а не просто непонятная катастрофа из-за двух сумасшедших пенсионеров.
– Пенсионеров? – спросил Миша. – Я такого не слышал.
– Да никто не знает все-таки причину. – сказал Алёша, который понимал Марата про принятие Луча, но не понимал, когда он вдруг выдавал какие-то неподтвержденные факты.
– Ну, у нас в лагере был паренек, который рассказывал, что ему рассказывал его знакомый, что его родители видели, как пара пенсионеров копали тоннель в лесу. Там, где, как считается, и есть эпицентр катастрофы. И они постоянно там ковырялись, их видели по выходным. Видимо, жили неподалеку.
– Одна бабка сказала другой бабке про третью бабку, – усмехнулся Миша.
– Эй, – сказала Камилла. – Давай без такого.
– Прости, прости, – ответил Миша. – Но это же ерунда какая-то. Мар, не лично к тебе. Но пенсионеры? Что они там копали? Подземную лабораторию? Понятно же уже давно, что Луч – это натовское оружие.
– Чего! – Алёша и Камилла одновременно крикнули.
– Да шучу я, – сказал Миша, взмахнул руками: спокойно. – Никогда мы не узнаем причину, надо просто строить все заново уже с Лучом, привыкать, обустраиваться, понимая, что он всегда будет. Зачем знать причины, если уже все случилось?
– А мне интересно, я хотела бы понять, – сказала Камилла. Алёша и Марат улыбнулись.
– Да ладно уж. – сказал Миша. – Я тоже хотел бы. Только надо жить не забывать.
На вокзале они устроились на лавке около буфета. Там же, за столиком, заставленном соленьями и двумя бутылками водки, стояли несколько пьяных женщин.
– Я тебе говорю: это все разработали эти ботаники в НИИ, прогневали бога или какие-то еще силы.
– Уже сто раз тебе повторяла! Институт этот появился после. А катастрофа – это нам с запада шлют эти волны. С приветом с того света.
– Одно могу сказать точно: до всего этого жизнь была лучше. Помните, как мы хорошо жили? Молодежь не поймет, а это были особенные годы. Вся страна в один кулак собралась, все нас боялись. Мой президент был. Харизма настоящего мужика. Всегда чувствовала себя безопасно и гордо. И работа всегда была, и экономика росла! А музыка? Помните того певца белобрысого? Я забыла, как его? Ничего не сохранилось на дисках-то. И не было этих беженцев, а теперь пускают к нам за каким-то хером хер пойми кого.
В электричке ребята продолжили спорить о природе Луча, но больше пытались как можно точнее спародировать буфетных женщин. Миша не мог отвести взгляда от смеющейся Камиллы.
Вечером Алёша, забравшись в кровать, снова открыл «Историю страны через катастрофы» и пробежался по всей книге, наискосок проглядывая главку за главкой. Про испытания «Снежок» на Тоцком полигоне. В 1954 году там взорвали ядерную бомбу – над живыми людьми и рядом с населенной местностью. В рамках учений хотели отработать сценарий прорыва обороны противника с использованием ядерного оружия. Тоцкий полигон выбрали из-за рельефа местности, напоминающего типичную местность Западной Европы – как считалось, наиболее вероятного места начала Третьей мировой войны. Облучение, вероятно, получили десятки тысяч военных и местных жителей. Потом – про аварию на «Маяке», где в 1957 году произошла радиационная катастрофа на химкомбинате, находившемся в закрытом городе Челябинск-40. «Кыштымская авария» по катастрофичности уступала только авариям в Чернобыле и Фукусиме. Власти и тогда распространяли дезинформацию. После взрыва поднялся столб дыма и пыли высотой до километра, который мерцал оранжево-красным светом. 6 октября 1957 года в газете «Челябинский рабочий» появилась такая заметка:
В прошлое воскресенье вечером… многие челябинцы наблюдали особое свечение звездного неба. Это довольно редкое в наших широтах свечение имело все признаки полярного сияния. Интенсивное красное, временами переходящее в слабо-розовое и светло-голубое свечение вначале охватывало значительную часть юго-западной и северо-восточной поверхности небосклона. Около 11 часов его можно было наблюдать в северо-западном направлении… На фоне неба появлялись сравнительно большие окрашенные области и временами спокойные полосы, имевшие на последней стадии сияния меридиональное направление.
Но дольше всего Алёша задержался (и три раза перечитал) на главке про подавление восстания крестьян химическим оружием. О таком он никогда не слышал.
Восстание в Тамбовской губернии стало одним из крупнейших народных выступлений в России против коммунистов. Оно вспыхнуло стихийно в августе 1920 года, когда в нескольких селах крестьяне отказались сдавать хлеб и разоружили продотряд. Это произошло на фоне того, что Тамбовщину поразила засуха, хлеба собрали меньше, а продразвёрстка не была уменьшена. Восставшие действовали под руководством Александра Антонова. За месяц возмущение охватило сразу несколько уездов губернии, а численность восставших достигла 15 тысяч человек. Ленин и Дзержинский приказали с ними покончить. Издали указ: «Дабы окончательно искоренить антоновские корни и в дополнение к ранее отданным распоряжениям, Полномочная комиссия ВЦИК приказывает:
1. Граждан, отказывающихся называть свое имя, расстреливать на месте без суда.
2. Селениям, в которых скрывается оружие, властью уполиткомиссии или райполиткомиссии объявлять приговор об изъятии заложников и расстреливать таковых в случае несдачи оружия.
3. В случае нахождения спрятанного оружия расстреливать на месте без суда старшего работника в семье.
4. Семья, в доме которой укрылся бандит, подлежит аресту и высылке из губернии, имущество ее конфискуется, старший работник в этой семье расстреливается без суда.
5. Семьи, укрывающие членов семьи или имущество бандитов, рассматривать как бандитов, и старшего работника этой семьи расстреливать на месте без суда.
6. В случае бегства семьи бандита имущество таковой распределять между верными Советской власти крестьянами, а оставленные дома сжигать или разбирать.
7. Настоящий приказ проводить в жизнь сурово и беспощадно.
Руководитель подавления, помимо этого, издал приказ:
1. Леса, где прячутся бандиты, очистить ядовитыми газами, точно рассчитывать, чтобы облако удушливых газов распространялось полностью по всему лесу, уничтожая все, что в нем пряталось.
2. Инспектору артиллерии немедленно подать на места потребное количество баллонов с ядовитыми газами и нужных специалистов.
3. Начальникам боевых участков настойчиво и энергично выполнять настоящий приказ.
Военные применили артиллерию, начиненную химическими зарядами с хлором Е56, – ими обстреляли лес. Выживших массово расстреливали («Без расстрелов ничего не получается. Расстрелы в одном селении на другое не действуют, пока в них не будет проведена такая же мера», – писал руководитель подавления Тухачевский), кого-то увозили в концлагеря.
Алёше приснилось, как он прогуливался по лесу около их дома в Москве. Со знакомой тропинки из-за деревьев уже показались многоквартирные дома. Метров за пятьдесят до опушки вокруг появился туман. Алёша попытался убежать, но было уже некуда – хлор был повсюду. Он начал задыхаться.
– Сегодня рассмотрим свойства гриба мухомора и научимся варить антидоты, – сказал Кирилл Иванов, заведующий департаментом растений НИИ. Он чувствовал себя не слишком комфортно в окружении подростков и попросил пару лаборантов остаться на занятии. Урок проходил в лаборатории, напоминавшей школьные классы биологии и химии. На электрической плитке кипели две кастрюли с оранжевой жидкостью. Иванов попросил учеников ничего не разбить и уж точно не брать ничего в рот.
Он рассадил учеников по двое. На каждом столе уже лежали ингредиенты и оборудование. Четверка заняла два стола около окна. Из него можно было наблюдать, как начинался новый день, дворник подметал двор, двое исследователей несли какой-то ящик, фиолетовые оттенки Луча cмешивались с обычным дневным светом.
– Мухомор, – продолжал профессор, – известен не только ядовитостью, но и удивительной способностью противодействовать некоторым галлюцинациям. Это буквально олицетворение фразы «клин клином». Вот на плите две кастрюли: выглядят как суп какой-нибудь. Вроде всё просто. А кому-то из наших в экспедиции такая жидкость может жизнь спасти.
Иванов указал на плакат, висевший на стене. Алёша подумал, что этому плакату лет пятьдесят, – так старомодно он выглядел. Потом разглядел, что на нем и правда было написано «Министерство высшего и среднего специального образования СССР». На плакате был изображен мухомор в разрезе.
– Латинское название мухомора – Amanita muscaria. Этот гриб известен своим необычным внешним видом. Никогда его не забудете. Ярко-красная шляпка, украшенная белыми крапинками. Однако давайте начнем с самого важного: определения правильного мухомора для антидота.
Он наклонился к столу, на котором были аккуратно, на марле, разложены несколько образцов мухоморов.
– При выборе мухоморов следует избегать грибов с признаками гниения, обесцвечивания или повреждения насекомыми. Иначе галлюцинации могут унести вас совсем-совсем не туда, куда вам бы хотелось. Понятно, что иногда в условиях Чащи выбирать не приходится… Но. Пятна должны быть ярко-белыми. Ножка крепкой… А вообще, господа, грибы! Грибы – это так прекрасно. Я годами хожу! Каждый раз хожу – каждый раз умиляюсь. Идешь в лес, а они играют игру, прячутся. И все разные…
Ученики начали переглядываться, увидев, как профессор Иванов увлекся, видимо, любимой темой.
– Их формы! Цвет! Запах! Каждый особенный. Ну, ароматы… об ароматах можно столько всего вспомнить. Мне вот уже шестьдесят скоро, я дедушка. Но помню этот запах бабушкиной жареной картошки с грибами на тяжеленной чугунной сковороде… Да…
Иванов задумался, потом снова заметил учеников в классе. Покашлял.
– Итак. Вернемся к мухоморам.
Он рассказал, что искать их лучше в сырых местах, около берез или хвойных деревьев; поздним летом и осенью. Поэтому, конечно, в другие времена года экспедиции ходят с сушеными запасами. Ученики включили плитки на своих столах, поставили разогреваться кастрюльки.
– У всех наших, да и у вас тоже будет карта, где мы замечали большие мухоморные поляны. Все получите. Так… – добавил он, все еще смущенный после монолога о жареной картошке с грибами. – Прежде чем попробуем сварить антидот, хочу обсудить самое важное. Это не то, что можно найти в учебниках, это тщательно охраняемый секрет НИИ «Луч». Оглянитесь: вокруг лаборатория. Может показаться, что мы тут просто каждый день что-то смешиваем и кипятим, потом моем склянки и по новой… В этом правда есть. Но. В этом же крыле разработали вещество, без которого от гриба никакой пользы бы и не было. Я работал в этом же НИИ еще в долучевские времена. Мы занимались биологическим оружием и такого рода экспериментами. И, как только все случилось летом 2022‐го, мы начали думать, как бороться с тем, что поражает наш регион, да и всю страну. Хорошо, конечно, было бы придумать полноценную вакцину. Мы пробуем. Пока не получается. Но получилось сделать то, что мы называем «Дублий». Усилитель. То, что из просто грибного супа сделает антидот.
– А что это? – кто-то спросил из первого ряда.
– Дублий – значит крепкий, сильный. Со старославянского. Я вообще фанат языка, на глаголице, на кириллице погрузиться в сборник Клоца или Новгородский кодекс… – профессор снова увлекся. – Кхм. В общем, в сочетании с правильной дозировкой экстракта мухомора дублий в некоторой степени нейтрализует воздействие Луча. Он выступает в роли своеобразного катализатора, позволяющего веществу быстрее и эффективнее действовать в организме. Да?
Иванов обратил внимание на Алёшу, поднявшего руку.
– Но что это, что в его основе? – спросил он.
– Я не могу сказать. Знаю, но не могу. Это мощное вещество, и его производство строго регламентируется нашей лабораторией. В нее имеют доступ всего несколько человек. Ваш покорный слуга – один из них, разумеется. Возможно, кто-нибудь из вас выберет путь не исследователя, а наш, скромный лабораторный, под светом ламп, а не солнца. Ну, солнца и Луча. И тогда я смогу рассказать.
В комнате раздались недовольные голоса, всем хотелось узнать секрет.
– Итак, теперь надо нарéзать грибы. – сказал профессор. – Ножи у вас есть. Максимально мелко.
Когда на каждом столе закипели кастрюли, Иванов прошел мимо каждой и капнул по несколько капель из мензурки с прозрачной жидкостью.
В конце урока каждый получил по флакону с антидотом – размером с АА-батарейку.
– Пусть он пригодится, но не слишком скоро, – сказал Иванов. – Домашнее задание: составить список из минимум пяти растений, в которых есть галлюциногены. На случай, если рядом не будет мухоморов. Так. И второе домашнее задание: начинаем потихоньку, постепенно заполнять контурные карты с указанием богатых грибных мест.
Алёша был счастлив: придется надолго засесть в библиотеке.
Если в обычной школе уроки на улице случались только в классе пятом, когда у учительницы биологии было хорошее настроение и она решала рассказать про фотосинтез на свежем воздухе, то в НИИ такие занятия бывали постоянно. В этот раз урок проходил неподалеку от зараженного леса, ученики выстроились около стола, на котором лежали «Мухоморы» – по штуке на каждого.
– Эти устройства, «Распылители», больше известные как «Мухоморы», прямо главная вещь для выживания. – сказала Настя. – Меня они не раз спасали. Невероятно здорово, что наши ученые их так быстро разработали – уже спустя полгода после катастрофы появились прототипы. Вы, наверное, читали. Да, придумал их местный умелец мурманский, собрал из обычных детских водяных пистолетов. Потом НИИ всё доработал. Сегодня, конечно, не будет никаких настоящих галлюцинаций. Пока не время. Но «Мухоморы» заряжены настоящими патронами. Ну а вот цели.
Настя махнула в сторону нескольких фигур: вырезанных из дерева в полный рост существ из восточноевропейских сказок – черта, лешего, трехголового змея. Они были воткнуты в землю метрах в двадцати от учеников. Алёше показалось, что этих существ он видел именно в таких образах то ли в мультфильмах, то ли в старых киносказках. Фигуры даже кто-то раскрасил гуашью (Настя занималась этим всю ночь, не спалось – навалилась грусть, которую получилось заглушить только так).
– Будем тренироваться на них. Они вообще не опасные, в отличие от настоящих галлюцинаций, но ваша задача – научиться быстро и точно реагировать. В реальных условиях не будет времени на ошибки.
Настя достала из кармана пульт дистанционного управления, нажала пару кнопок. Фигуры ожили. Оказалось, что они стояли на колесиках, могли крутиться, складываться.
Миша вызвался первым. Он ждал этого много месяцев, если не лет, – с тех пор, как начали выходить северороссийские комиксы про депрессивного исследователя Макса Бравого, который охотился на самых сложных галлюциногенных существ, решал все вопросы «Мухомором», а в первой экранизации, вышедшей этим летом, победил в центре Москвы волну в виде двухсотметрового Кощея Бессмертного.
В руке «Мухомор» ощущался тяжелее, чем Миша ожидал. Он сделал глубокий вдох, вышел на поляну перед фигурами, вспоминая все инструкции и истории, которые читал про оружие, стрельбу, Бравого.
Площадка ожила. Черт двигался быстрее всех. Миша прицелился и выстрелил. Пуля попала черту в шею, раздался щелчок по дереву, появилось красно-белое облачко. Леший уже был в паре метров от него, попытался уклониться к земле, но Миша в прыжке выстрелил ему в голову. Щелчок о дерево, облачко. Змей сначала показался посложнее (нужно попасть по разу в каждую голову), но Миша три раза нажал на курок, раздались три щелчка, появились три облачка. И всё.
Миша выдохнул, обернулся к Насте. Она внимательно смотрела на него и, кажется, была чуть удивлена.
– Отличная работа, Миша, – сказала она. – И сумасшедшая реакция у тебя.
Тот улыбнулся.
Камилла прошла занятие почти так же хорошо, как Миша. Марат действовал медленно, почти не двигаясь. Алёша, наоборот, больше бегал, в какой-то момент фигура черта гналась за ним почти полминуты, пока он наконец немного не оторвался, затем обернулся и выстрелил. Все более или менее справились. В конце занятия Настя сказала, что тренировки по стрельбе будут проходить два раза в неделю.
Кое-что из добытого в петербургской экспедиции уже отправили на экспертизу, но Настя попросила на пару дней оставить ей кубы-колбы с краматорскими галлюцинациями и дневники Ивана Билибина. Ей хотелось поскорее в них погрузиться. Она забралась в свой любимый дальний угол комнаты, где между книжных стеллажей стояло темно-красное кресло, и включила лампу с желтым светом.
Дневник Билибина оказался небольшим, всего на несколько десятков страниц. Записи шли без особой хронологии, встречались наброски к его сказочным иллюстрациям, небольшие автопортреты, заметки о объединении «Мир искусства».
Больше других Настя обратила внимание на запись от 1899 года:
«Приехал в Егну по приглашению Гронских. Усадебка небольшая и глухомань, но мне более всего нужно так после Мюнхена. Каждый день с солнцем выхожу из дома, только с хлебом и красками. Брожу по речкам, холмам, низинам, опушкам, озерцам. Каждый раз будто вижу что-то или кого-то тайного и незаметного, но уловить не могу».
Запись того же времени:
«В библиотеке Гронских попался сборник Афанасьева, взял его с собою. То ли я встречаю в лесах?»
Еще запись:
«Вечером Гронские собрали гостей, угощали ужином с уткой, а после предложили всем зеленый напиток. Хозяева устроили настоящее таинство: всех собрали вкруг, зажгли свечи, раздали по бокалу абсента, каждому пожелали встречи с зеленой феей. Девушки хихикали, мужчины сохраняли серьезные выражения лиц и готовились соблюдать правила игры. Я быстро потерял интерес к происходящему и осознал себя уже через какое-то время в ночном дворе усадебки. Стоял одинокий, но с опустошенным бокалом, мерцали звезды, я вглядывался в лес по краю участка. В деревьях показался большой серый волк. Он смотрел на меня. Из дому вывалились хохотушки, хозяева громко позвали на третий ужин, я вернулся».
Еще запись:
«Упросил хозяев выделить мне бутылочку и стал брать ее на ежедневный променад. Неуловимые лесные моменты я стал чувствовать явнее».
В следующих записях Настя не нашла ничего о том, что означало «чувствовать явнее». Только отрывочные записи:
«Волк, Луна, богатырь», «красивая птица в деревьях, рука».
Следующие записи уже от 1902 года:
«Вышли из леса Иван-Царевич, серый волк, жар-птица».
Вторая тетрадка дневников датировалась сороковыми годами, в них Билибин описывал переживание блокады в Ленинграде. Настя отложила их на другой раз.
Открывая дневники, она надеялась увидеть записи о чем-то похожем на Луч или волны галлюцинаций, но нет, ничего.
Настя сделала в своем дневнике пометку: «Доисследовать абсент». Странно, что за эти годы после Луча никто в НИИ не вспомнил о нем как о галлюциногене.
Настя повертела в руках кубические колбы. В них все так же шла краматорская жизнь. Сейчас она увидела глазами младшего сына семейства момент, когда на кухне ему не поверили: сказали, что никакая голова у него не болит, а он просто не хочет идти на алгебру.
Как можно захватить такие галлюцинации? С помощью чего? Подключились к телам Макса, Джулии, Кирилла? Кто подключился?
Она отложила кубы и открыла отчет экспедиции о том, как им все-таки удалось дойти, а потом и выжить в зараженном Лучом и Чащей Санкт-Петербурге.
Экспедиция добралась до границ Санкт-Петербурга, не попав ни в одну волну Луча, – невероятная удача для такой долгой дороги. Пройдя то самое придорожное кафе «Берлога», четверо исследователей двинулись по трассе. Через пару дней они дошли до кольцевой дороги города.
Петербург оказался полностью захвачен Лучом. На дорогах стояли пробки из брошенных автомобилей. В них попадались скелетированные трупы, иногда в очень странных позах; одни были насажены на рукоять переключения скоростей; у других в районе груди торчали стекла, а руки застыли так, будто они сами нанесли себе эти удары. Дороги, многоквартирные дома, детские площадки, магазины, стадионы – все заросло высокими деревьями. Словно лес рос тут уже полвека, не меньше.
Эвакуации отсюда никакой не было. Несмотря на то что городское руководство не было моментально уничтожено, как в Москве, беженцы потом рассказывали, что чиновники просто сбежали. Никто из них не выступил с экстренным предупреждением, не говоря уже о координации работ по спасению. На второй день катастрофы, когда выяснилось, что Луч быстро распространяется, люди начали выезжать сами. Автобусов не хватало, поезда переполнились и не двигались, на трассах выстроились пробки, самолеты не вылетали из-за разрушения навигационных систем. Многие уезжать отказывались: «Куда нам ехать, нас там не ждут», «Чего только этот город не пережил, справимся».
Экспедиция, которую возглавлял Юрий Кучеров, сначала прошла через торговый центр у кольцевой дороги. Исследователи не бывали в таких уже больше пяти лет (а ведь когда-то – почти в любые выходные: шопинг, фудкорт, кино, иногда каток). Освещение не работало, они включили фонари. Кучерову все вокруг – масштабом и тенями – напомнило Морию. Водя фонарем по вывескам, он вспомнил, что еще до Луча торговые центры в стране пришли в упадок: бренды, работавшие тут десятилетями, ушли, помещения стояли пустыми или заменялись фейковыми альтернативами с нелепыми названиями.
Группа забрела в гипермаркет. В овощном и мясном отделах за эти годы уже исчез запах тухлятины. Исследователи прихватили чипсов, шоколадок и газировку. Несколько минут подурачились на фудкорте, играя в продавцов и покупателей. Попримеряли костюмы, рубашки, платья, часы, туфли, которые раньше казались люксовыми. В одной из кабинок они обнаружили два повешенных на джинсах скелета. Через минут тридцать экспедиция уже вышла с другой стороны здания и отправилась к Неве. Идти вдоль воды безопаснее.
Настя знала, что Кучеров прожил всю жизнь в Петербурге, а до Луча работал в лучшем, по его словам, книжном магазине в мире – «Подписных изданиях». Он как-то описывал ей помещение, атмосферу, лестницу, кофейню, детали так, что ей сразу захотелось там оказаться. Удивительно, она так много раз бывала в городе, но туда не заходила.
В последние месяцы Лозова и Кучеров много общались: об экспедициях и галлюцинациях, о книжках и кино. В долучевской жизни она была журналисткой, он работал в книжном, много общего. Ничего романтичного между ними не происходило, хотя Настя и чувствовала это забытое напряжение и замирание воздуха, когда они находились рядом. Читая его отчет, она радовалась, что друг смог оказаться в родном городе, дома, пусть и полностью захваченном и опасном.
Вот что было написано в отчете дальше:
«Вдоль Невы группа начала движение на север; меньше чем через час мы оказались на площади у Московского вокзала. Как и на других зараженных территориях, тут везде появился лес. Он пророс через поезда, рельсы, здание вокзала, палатки с пышками, через Невский проспект. Понимаю, что не имеет отношения к делу, но на асфальте и столбах по-прежнему висят объявления о секс-услугах. По Невскому мы прошли мимо моего бывшего места работы – удивительно, но все книги остались на месте, только запылились и пожелтели. Мы взяли по несколько книг (я – Дэна Симмонса). Когда я завис в зале с нонфикшен, Катя и остальные позвали меня в отдел с русской литературой. Они показали на следы: отпечатки и на полках, и на книге Мамлеева, будто ее кто-то брал и рассматривал. Я переспросил, может, это кто-то из наших, но все сказали, что не подходили к этому стеллажу. Мы коротко обговорили, что, значит, нужно держать наготове не только «Мухоморы», но и огнестрельное оружие. Я сказал, что сложно поверить, что в Петербурге спустя столько лет волн Луча мог кто-то выжить, но с очень небольшой вероятностью здесь могли остаться мародеры или беженцы. Я высматривал среди разбросанных по помещению тел приятелей, работавших в книжном, но никого, конечно, не смог распознать. После магазина мы прошли вдоль Фонтанки до Летнего сада, к Русскому музею. Там мы по плану собирались закрепиться на ночевку, чтобы на следующий день отправиться в музей за архивами Билибина. Все прошло без проблем, мы остановились в корпусе Бенуа, разложились около работ Врубеля. Правда, через полчаса, когда никто не смог уснуть рядом с таким соседством, мы передвинулись в помещение без картин. Кое-как заснули. Проснулись рано, разогрели завтрак в бывшей столовой сотрудников, где все еще оставался запас газовых баллонов. Коллеги в это время сходили в архив, забрав билибинские записи, Катя вытащила его работы из рам. Следующей точкой маршрута был Эрмитаж. Как только мы вышли на улицу, сразу почувствовали запах упавших на землю позднеосенних яблок. Очень сильный, такой, словно на яблоки еще и кто-то понаступал.
Мы одновременно услышали писк, шуршание, хохот. Из канала и сквера повылезали кикиморы, русалки, черти, лешие, шурале, полудницы, ырки. Это только те, кого я успел рассмотреть. На куполе Спаса-на-Крови появилось лихо одноглазое, засвистело так, что пришлось закрыть уши. После свиста существа бросились на нас. Я предложил искать помещение для обороны. Мы осмотрелись и увидели, что на другой стороне реки существ почти не было. Побежали туда, но дорогу преградили черти, их сразу же расстреляли из «Мухоморов». Пока наш военник Саша перезаряжался, на него наскочил леший. Видимо, он мгновенно проник в его сознание – Саша остановился, выронил оружие и закричал так, будто увидел самое страшное в своей жизни (говорят, чаще всего они пугают мыслями о том, что внутри и сквозь тебя прорастает дерево, прокалывая внутренние органы и кожу; в дереве, в тебе, поселяются черви, голуби внутри тебя устраивают гнездо; и ты такое хочешь выковырять, вырезать из себя).
У нас не было времени на антидот для Саши, погибли бы тогда все. Мы перебежали мост. Отстреливаясь, по переулкам добрались до Дворцовой площади. Там, как армия, выстроились сотни существ. Они не двигались. Мы вбежали через арку прямо на них, но они никак не среагировали. Не уверен, что даже в самом начале Луча, когда существа появлялись в пораженных городах, их было так много. Но сейчас они не двигались, при этом нас догоняли черти и лешие, они бежали по стенам и крышам. Мы бросились вдоль площади к Эрмитажу. Раздался свист – лихо. Армия сказок очнулась, все существа посмотрели на нас. Мы начали безостановочную стрельбу, я разливал жидкость по новым патронам. Нам хватило бы ее на несколько десятков существ, но не на несколько сотен. Я уже попрощался с жизнью. Катя и наш второй военник Денис – судя по их глазам – тоже. На него прыгнул черт. У Дениса мгновенно налились красным глаза, он потерял сознание.
Я вспомнил, как в одну из экспедиций не успел отбиться от черта. Он, как и другие существа, представлял опасность не физически, а для разума. Он начал меня путать. Я почувствовал себя чертом, захотел крови, захотел перекусить шею всем участникам экспедиции, сел на четвереньки, попытался напасть. Но коллега воткнул мне в руку антидот, я очнулся и тут же выстрелил из «Мухомора» в сидевшую у меня на плечах сказку.
Не было времени спасать Дениса. Кажется, и самим было уже не спастись.
Над нами скрипнуло окно и раздался голос: «Разойдись!» На балконе Зимнего дворца появился высокий мужчина с двумя пакетами в руках. Он по очереди бросил их в существ. Это были самодельные мухоморные взрыв-пакеты. Облака дыма окутали существ. Он крикнул: «Давайте, быстро, к главному входу!» Мы подбежали к дверям, но они оказались заперты. Неизвестный сбежал с императорского балкона, открыл дверь. Он спросил: «Билетики есть?» Мы зашли внутрь. Он провернул ключ в замке, задернул дверь шторами. Перед нами стоял мужчина, очень похожий на Николая Второго.
У «Николая Второго» на голове был включен налобный фонарик, поверх футболки надета жилетка с переполненными карманами. Мужчина широко улыбался. Он махнул в сторону лестницы с красным ковром.
– Предлагаю зайти все-таки в более безопасное место, господа. – сказал он. – Сочувствую вашим потерям. Как вы их так раззадорили-то?
– Все началось со Спаса. – сказал я. – И с лихо. Двое наших потеряны. Я Юрий Кучеров, глава группы исследователей, это Катя Мухина, наш искусствовед. А вы?
– Ну вы даете – у Спаса ходить! Там же всегда пахнет!
Мы прошли в большой зал со скрипучим паркетом.
– Можно спросить? – сказал я. – У меня даже не один вопрос.
– Конечно, давай.
– Вы ведь не галлюцинация, не исчадие Луча, тут нет никакого запаха, я не чувствую, но вы ведь…
– Невинноубиенный император? – он засмеялся. – Да нет, к сожалению. Я просто жалкий реконструктор и актеришка. Но как поселился здесь, во дворце, пришлось соответствовать. И удобно. Сохранились все костюмы, всё для усов. Да и атмосфера. Так что, можно сказать, я и вправду стал императором. Императором империи из одного человека. Но я не скучаю, нет. Вы представляете, это все мое! Я за годы так и не понял всего в этом здании, не все изучил. Хотел занять покои, но с этим проблемка вышла. Вот там они, кстати. Да-а-а, давненько я не говорил ни с кем, простите.
Мы остановились у дверей в другое крыло здания. Они были трижды заколочены, завалены мебелью, швы заделаны монтажной пеной и залеплены скотчем, поверх еще пленка и новый слой скотча.
– Царские покои заняли четырнадцать кощеев. – объяснил мужчина. – Они там живут, всегда в этом крыле, все вместе. Возможно, даже сейчас за дверью стоят. Но тут все хорошо промазано и проклеено.
– Четырнадцать?
– Моя теория, что по числу императоров. – сказал он. – Но это мое ни на чем не основанное предположение. Может, совпадение просто. Но идем ко мне лучше.
– Юр, подожди, – сказала Катя. – А где все документы и архивы «Русского»?
– У меня вроде. В рюкзаке, – сказал я. – Все, кроме пары картин, которые были у Дениса. Остались на площади.
– Вряд ли на площади! – сказал «Николай Второй». – Уж сам он бросился и утоп в реке. Черти же. Так, ну вот, мы пришли.
В зале стоял только заводной павлин. Кажется, неработающий. Вдоль стен – кровать, обеденный стол, на полу лежали книги, в том числе изданные относительно недавно. Наверное, «Николай» и ходил по «Подписным изданиям». Я спросил его об этом, и он подтвердил.
Мужчина рассказал, что всю жизнь прожил на окраине, в Купчино. Когда случился Луч, он решил не убегать из города. Он работал охранником в Эрмитаже (наверняка еще и фоткался на площади в образе императора). Когда все начали эвакуироваться, он с запасом продуктов заперся в подвале; у него были ключи от всех помещений. Переждал около недели, думая, что началась ядерная война: никто ведь тогда точно не понимал, что происходит. Когда он вышел на улицу, то увидел, что город опустел. Но вместо ядерной пустыни повсюду были деревья. Прошел насквозь Невский проспект, никого не встретил, только везде – трупы и трупы в странных позах, люди, погибшие по загадочным причинам. Мужчина нашел велосипед, доехал до Купчино. Но и там никого не было. У себя в квартире он взял необходимую одежду, пару больших сумок. И решил жить в Эрмитаже: если придет помощь, то скорее туда, чем в Купчино. Он рассказал примерно такое: «Эрмитаж стал моим убежищем. Тут я начал строить свою жизнь. Снаружи все исчезло, а рядом со мной оказались шедевры прошлого. Я стал ночевать на золотой кровати, укрытой гобеленом, и потом день за днем разгуливать по паркетным полам залов, изучать картины. Говорили всегда: и за жизнь не изучить всё внутри Эрмитажа. Мне ничего не осталось, кроме этого. Мир за пределами почти перестал для меня существовать. Я начал жить в картинах».
Несколько дней он таскал в здание продукты, в основном консервы и крупы, чтобы хватило надолго и можно было совсем не выходить. То ли на четвертый, то ли на пятый день он шел в районе Невского и почувствовал запах хлеба. По его словам и нашим знаниям можно понять, что это была волна Луча. Но он остался все там же, в том же месте, на том же тротуаре Невского проспекта, только была зима 1942 года.
Он рассказал, что ощутил себя школьницей. Как и рассказы других переживших исторические волны, его звучал словно заученная, записанная или переписанная до запятой откуда-то история.
Ужасно хочется есть. В желудке ощущается отвратительная пустота. Как хочется хлеба, как хочется. Я, кажется, все бы сейчас отдала, чтобы наполнить свой желудок.
Когда же мы будем сыты? Когда мы перестанем мучиться? Когда же мы сможем покушать чего-нибудь плотного, сытного, целую тарелку каши или макарон, все, на одном жидком далеко не уедешь. А мы уже месяц с лишним питаемся одной жижей. Нет, так жить немыслимо. Господи, когда же конец мучениям!! И это мой праздник, мой день рождения, который бывает только раз в году. Я помню, в этот день Ака всегда пекла пирог и крендель. Мы сидели за столом, пили чай, вино, чокались. На столе всегда были конфеты, пирожное, а иногда и торт, и бутерброды с колбасой и сыром. В этот день, особенно [в] последние годы, у нас не бывало гостей, но мы втроем по-настоящему справляли этот праздник. Нет, никогда мне не забыть 21 ноября 1941 года. Всю жизнь буду помнить я этот день. 21 ноября 1942 года (если я буду еще жива) я вспомню, отрезая огромный ломоть черного хлеба и мажа его толстым слоем масла, я вспомню этот день таким, каким он был год тому назад, в 1941 году, и этот толстый ломоть хлеба с маслом будет для меня роскошней всех деликатесов, всех вкусных вещей, вместе взятых, всех пирожных, всех тортов. О Боже, с каким удовольствием я буду откусывать и жевать этот хлеб, хлеб, настоящий хлеб.
Нам сейчас очень тяжело. Наступила суровая зима. На улице мороз. Дома холодно, ибо дрова надо очень экономить, и печка топится только для того, чтобы приготовить обед; темно, окна у большинства жителей заколочены, а если и не заколочены, то завешены, чтоб было теплей. У некоторых, особенно кто живет в верхних этажах, кроме всего этого, нет еще и воды. За водой приходится ходить. В связи с тем что частые снегопады затрудняют расчистку улиц от снега, трамваи ходят очень плохо. Сегодня ходят, завтра нет. А большинство людей пользовалось трамваем, чтобы попасть на работу. Теперь же все они идут на работу и домой пешком, полуголодные, холодные. Идут, падают, плетутся, волочатся, но идут. А некоторые идут очень далеко: кто на Петроградскую, кто на Выборгскую сторону. Хорошо, что еще спокойно насчет тревог. Уже давно не было воздушных тревог.
Если был бы свет, можно было бы все-таки как-то жить. Почитать, пошить и тому подобное. А теперь без света приходится волей-неволей в 6 часов вечера уже ложиться спать. Потому что какой же интерес сидеть в абсолютной темноте. Под одеялом, по крайней мере, тепло.
Положение наше с мамой очень тяжелое. До конца первой декады осталось еще два дня, а у нас в столовых ни на мою, ни на мамину карточку ничего больше не дают. Так что эти два дня должны питаться только той тарелкой супа, которая мне полагается. Правда, мы можем еще получить три мясные котлеты, но неизвестно еще, будут ли вообще котлеты.
Сегодня я выклянчила вторую тарелку супа, но завтра я уже не смогу это сделать. Совесть не позволит каждый день так клянчить.
Мамочка, милая, мамочка, где ты. Ты лежишь в земле, ты умерла. Ты успокоилась навсегда. Я, я, я мучаюсь, страдаю, страдаю из-за кого, из-за бредовой фантазии этого психа. Он решил покорить весь мир. Это безумный бред, и из-за него мы страдаем, у нас пусто в желудках и полно мученья в сердцах. Господи, когда все это кончится. Ведь должно же это когда-нибудь кончиться!?!!
И я вспомнила, что когда-то мы с мамой мечтали, да и не так уж давно, еще прошлой зимой, поехать на пароходе по Волге. Узнавали, высматривали, сколько все будет стоить. Я помню, мы с мамой твердо решили поехать куда-нибудь летом путешествовать. И это от нас не уйдет. Мы с мамой сядем еще в мягкий вагон с голубыми занавесочками, с лампочкой под абажуром, и вот наступит тот счастливый момент, когда наш поезд покинет стеклянный купол вокзала и вырвется на свободу, и мы помчимся вдаль, далеко, далеко. Мы будем сидеть у столика, есть что-нибудь вкусное и знать, что впереди нас ждут развлечения, вкусные вещи, незнакомые места, природа с ее голубым небом, с ее зеленью и цветами. Что впереди нас ждут удовольствия, одни лучше другого. И мы скажем, смотря, как уплывает вдаль назад Ленинград. Тот город, где мы столько пережили, столько перестрадали, где мы сидели голодные в холодной комнате и прислушивались к грохоту зениток и гулу вражеских самолетов. И мы отмахнемся от этих воспоминаний как от тяжелого кошмарного сновиденья и переведем взгляд вперед, туда, вдаль, куда мчит нас краснозвездный экспресс. Вот по этой земле ходили немцы, тогда земля эта была покрыта снегом, испещрена воронками от снарядов, траншеями, окопами, оплетена колючей проволокой, холодный, ледяной ветер свистел в ушах. Этот путь, по которому мы сейчас несемся, был разобран. Это партизаны разобрали его. А вот под этим откосом валялись разбитые в щепы вагоны и чернели там и сям по откосу полузанесенные снегом трупы вражеских солдат. И мы с мамой невольно будем вглядываться в густую траву откоса, но мы там ничего уже не увидим, что напомнило бы о пережитой войне. Уже ушли, хотя в недалекое, но все же прошлое, те исторические дни, когда совершился перелом и немцы перестали продвигаться вперед, когда немцы попятились и начали откатываться, когда немцы побежали, когда мы вошли в Берлин, когда прогремел последний орудийный залп, последний разрыв снаряда, последний винтовочный выстрел. Уже уплыли назад и стушевались, покрывшись дымкой, далекий серый Ленинград, те дни, когда мы встречали с победой наших доблестных воинов, истинных героев, покрывших себя славой, какую не сотрут и века. Все это ушло назад, отодвинулось на задний план, дало место новому. И это новое тоже уже прошло. Мы уже похоронили и почтили вечной памятью славных наших бойцов, погибших в бою. Уже залечил Ленинград свои раны, мы вставили новые стекла и отстроили разрушенные здания. Да, все это уже прошло. И тот день, когда впервые, шипя, зажегся газ в конфорке на кухне и когда появилось первое эскимо.
Ничего нам не остается дальше, как ложиться и умереть. С каждым днем все хуже и хуже. Последние дни единственным источником нашего существования был хлеб. В хлебе мы не имели отказа, то есть я хочу сказать, что до сих пор мы всегда имели возможность получить свой хлеб. Никогда нам не приходилось ждать в булочной, когда привезут хлеб. А сегодня вот уже 11 часов утра, а хлеба ни в одной булочной нет, и неизвестно, когда будет. Голодные, спотыкающиеся, шатающиеся люди рыскают по булочным с 7 часов утра, но, увы, везде их встречают пустые полки, и больше ничего.
– Такие видения случались не раз, хотя этой девочкой, Леной Мухиной, я ощущал себя полнее всего, – сказал «Николай Второй». – Чаще я снова и снова оказывался в зиме 1942‐го. Как-то меня затянуло во взрыв в метро на «Сенной». Я потом сходил в библиотеку, нашел в подшивках газет, что это напоминало теракт 2017 года. В другой раз я оказался на Сенатской площади во время восстания декабристов. Пуля попала мне прямо в лоб, было очень короткое видение.
– И вы легко из них выходили?
– Не понял вопрос. Я каждый раз будто принудительно пленку смотрел, а потом она заканчивалась, и мне можно было идти по своим делам.
Я рассказал ему, что обычно после попадания в исторические галлюцинации очнуться получается не всегда, только если умеешь поймать момент, когда галлюцинация разрушается или ослабевает, – например, если ветер подул, и волну Луча отнесло подальше, и она рассеялась. Он удивился и сказал, что у него ни разу не было проблем, – может, потому, что постоянно живет в пораженном городе и акклиматизировался? Или потому, что непросыхающий пьяница?
Я рассказал ему, что похожие галлюцинации – и про блокаду, и про теракты, и про другие катастрофы – встречали другие исследователи нашего НИИ.
– Я так и предполагал, – сказал «Николай Второй». – Вы ведь тоже в вашем институте пришли к выводу, что наш Луч появился, чтобы мы бесконечно проживали наши трагедии? Которые случались из-за нас же? Империя уничтожена, но Луч заставляет нас заново проживать эти беды, – которых, наверное, и не было бы, если бы мы думали о людях в первую очередь, а не о территориях или величии?
– Ну, – Юрий задумался. – Мы не знаем по-прежнему ничего ни о Луче, ни о том, почему он появился и откуда берутся галлюцинации, ни, тем более, о его предназначении.
– Но какова теория? – спросил мужчина. – Совок наш уничтожен, а земли все равно настолько прокляты и пропитаны несчастьем, что мы все равно будем раз за раз проживать ужасы, через которые раньше проходили другие?
– Да уж, у вас было время подумать! – сказала внезапно Катя, до этого молчавшая.
– А у вас есть другая теория, милая моя? – сказал мужчина.
– Как теория? – переспросил Кучеров. – Если честно, у нас за эти годы никакой теории толком не появилось. То есть, по-вашему, Луч – это наказание за дела наших предков?
Вернувшись из поездки в Кировск, Алёша, Миша и Марат обнаружили, что в их комнате прибрано, кровати заправлены, из мини-холодильника пропали заплесневевшие булочки и скисшее молоко, а книги вернулись на полки. В комнате пахло то ли сеном, то ли погребом.
– Суседка убиралась, наверное. – сказал Алёша.
– Как-то диковато, – сказал Миша. – Пойду-ка спрошу, как там наша подруга после дороги.
Он вышел в коридор, Марат подошел к окну, подергал ручку, та не поддалась.
– Жаль, хоть форточку сделали бы!
– Меры безопасности, – сказал Алёша и даже сам почувствовал, что в институте стал правильнее обычного. Но за окном виднелось мухоморное поле, Чаща, поэтому да, меры безопасности.
– Да можно разбить. – сказал Марат. – Как бы твой брат сказал сейчас. Надо в следующий раз суседкам оставить что-нибудь.
– А что?
– Надо подумать.
Вернулся Миша.
– Камилла говорит, что встретила нашу уборщицу. Прикиньте, как было: пришла на наш этаж, открыла все двери, достала колбочки, и так в каждую комнату запустила по домовихе. А сама на табуретке сидела.
– По суседке, – поправил Алёша.
– Какая разница! А потом всех обратно засосала.
– Как Камилла? – спросил Марат.
– Злится. Правда, больше на себя, потому что оставила в комнате бардак. Похуже, чем у нас.
– Да ладно, не может быть.
– Говорит, даже носки на полу… – сказал Миша. – Когда-нибудь я к ней переселюсь, и разбросана будет только наша одежда…
– О, опять! – засмеялся Алёша. – Ты хоть говорил с ней об этом?
– Да не-е-е, пока рано. У меня стратегия быть постоянно рядом.
– Типа стать другом лучшим? – спросил Марат.
– Кто из нас ему скажет? – сказал Алёша.
– А? – удивился Миша.
– Френдзона, все такое, – сказал Марат. – Есть момент, когда из нее уже не выйти. Как с историческими галлюцинациями.
– У меня, если что, всегда с собой есть антидот! – сказал Миша и довольно хмыкнул.
– Даже не хочу знать, о чем речь. – Алёша покачал головой.
– Ты о чем? – спросил Миша. – А, нет же! Я же о настоящей любви!
– Любви-и-и! – Алёша передразнил брата. Все расхохотались.
Перед сном Алёша открыл на случайной странице книгу по истории Луча.
В первые же недели катастрофы, еще до основания НИИ по изучению Луча, выжившие энтузиасты и ученые из Карелии взяли пробы воздуха, воды и земли с пораженных Лучом территорий. Первая проба была сделана Петрозаводским университетом 5 июля 2022 года. Позже в своих отчетах ученые указали, что не знали о том, что находились в волне. При этом они не почувствовали никаких изменений в сознании. В том же отчете указано: им показалось странным, что в месте, где они брали пробы, в глухом лесу, пахло свежеиспеченным сливовым пирогом (позже будет установлено, что этот запах обычно сопровождает волны Луча, в которых появляются не самые агрессивные существа-галлюцинации вроде домовых).
Взятые пробы ученые перевезли в свою лабораторию и провели стандартные проверки. Помимо обычных веществ в составе воздуха, земли и воды были обнаружены фиолетовые микрочастицы, до этого никогда не встречавшиеся.
В следующие месяцы над этими частицами провели ряд экспериментов: нагревание, заморозку, растворение, сжигание, измельчение. Частицы не видоизменялись и вообще никак не реагировали. Когда их попробовали соединить с другими веществами, они показали невероятную связь с элементами почвы. Даже в соединении с несколькими песчинками тут же появлялись быстрорастущие ростки разнообразных видов лесной флоры. Один из них за день превратился в трехметровую ель и чудом не проломил крышу.
В рамках очередного эксперимента ученые объединили все собранные частицы в одну емкость, поместили ее в центре бывшей автостоянки и подорвали при содействии армии, предоставившей взрывчатку. За взрывом наблюдали ученые, военные, несколько местных чиновников. Емкость взорвалась, подлетела в воздух. После чего наблюдавшие почувствовали резкий запах угля. Появившиеся черти напрыгнули на них, запутали и заставили переубивать друг друга. Двое ученых успели убежать, спрыгнув в Онежское озеро. Оба они впоследствии стали работниками НИИ.
Иван Королев, химик-экспериментатор: «За прошедшие годы наше понимание галлюцинаций выросло. Теперь мы знаем, что они возникают в результате взаимодействия Луча и мозга человека. Но как их остановить? Мы изучали химические процессы в мозге во время галлюцинаций. Это сложный процесс, но мы постепенно приближаемся к тому, чтобы определить нейротрансмиттеры, которые за него отвечают. Если мы найдем способ регулировать их, то, возможно, мы сможем блокировать влияние Луча».
Софья Кузнецова, биолог: «Животные в зоне поражения могут дать ключ к разгадке. Почти все они выработали особые соединения, противостоящие воздействию Луча. Если мы сможем выделить и воспроизвести эти соединения, то, возможно, получим мощное средство против галлюцинаций».
– До Луча я работала журналисткой. – рассказала Настя на уроке, который анонсировала как «Ретравматизация памятью». – Я предлагала самым разным людям рассказывать свои истории, делиться болью, снова копаться в страшных или неприятных воспоминания, ретравматизировать себя памятью. Стоит ли оно того? Когда для развлекательных текстов – нет, конечно. Я делала расследование про домогательства учителей к школьникам в одной из школ спустя несколько лет после преступления. Это были месяцы детальных разговоров с уже повзрослевшими жертвами о том, что с ними происходило. И, получается, из-за меня память снова их догоняла, хотя, наверное, они не хотели бы всё это вспоминать. Но это было важно. Потому что такие вещи должны быть произнесены. Таким образом память и прошлое догоняли и этих преподавателей-насильников, которые жили все эти годы вовсе без ощущения травмы. Расследование такой удар памятью им наносило. Воспоминания били по всем, включая даже читателей. Я постоянно думаю о том, что Луч действует примерно так же – в виде выбросов событий из прошлого. Может, даже по той же причине.