В первые дни Настя с Алёшей шли по классическому маршруту исследователей: по протоптанной и изученной тропе, на деревьях вокруг даже иногда попадались зарубки с именами-датами. Алёша, увидев их, сказал, что тупо так портить лес. Настя тоже так думала, согласилась, но и все же подумала, что парню не помешало бы стать менее правильным. В Чаще чем ближе к Лучу, тем меньше будут срабатывать книжные правила, тем больше надо уметь полагаться на интуицию, решать на ходу и придумывать необычное.
Настя начала разговор издалека. Объяснила, что все вокруг может действовать неожиданно и извиниться, сказать чертям, что они действуют не по учебнику школы, – не получится. Алёша нахмурился и спросил, какой план дальше.
– Идем по первоначальному маршруту, в быстром темпе. По тропам, где мы меньше всего сталкивались с волнами.
– Хорошо.
– Ты же не передумал идти?
– Нет, конечно, – он оживился. – Я не хочу больше в психушку.
– Не думаю, что это бы повторилось.
– Наверное. Или да. Посидим немного?
На берегу озера стояла лавка (сбили местные рыбаки до Луча или исследователи?).
– Как там Миша, интересно. – сказал Алёша, поерзав на лавке и заметив на ней место для еще кого-нибудь.
Каким-то утром Алёша проснулся в фиолетово-золотой дымке. Будто какой-то цветомеханик запустил ее через деревья Битцевского леса прямо на полянку, где они с Настей устроились на ночлег. Воздух светился двумя цветами. Кто-то бы принял такое за божественное, кто-то – за магию Гэндальфа у стен Минас-Тирита. Но в России 2027 года такое могло произойти просто с утренним туманом.
Алёша продрог и вымок. Он выбрался из палатки, обнаружил небольшую дырку в верхней части: в нее и залился ночной дождь. Хорошо, не волна.
Палатка Насти была открыта, она куда-то ушла. Алёша снова открыл книжку про ностальгию. Очередной рассказ назывался «Компромисс 2042».
Макс Ивановский перенервничал и, как только оказался в своем гостиничном номере, тут же запер дверь, вставил в проем специальную защелку от взлома, которую привез с собой, задернул шторы. Рухнул на кровать, закрыл глаза и попытался помедленнее вдыхать и выдыхать.
Он добирался сюда двадцать часов с тремя пересадками. Первые пятнадцать часов дороги чувствовал себя спокойно, получилось сосредоточиться на книжках и фильмах. Но в последние часы, уже на подлете к Москве, его накрыли все эти истории о самой страшной, жестокой, несправедливой стране зла, которые он слышал последние десятилетия, да вообще всю свою жизнь.
Ивановский вроде был первым за два десятилетия иностранцем с Запада, которому дали визу и разрешили въезд. Когда самолет приземлился и подруливал к зданию аэропорта, он задумался: а если его сразу задержат на границе? и отправят в ГУЛАГ? ради этого его родители-эмигранты сбежали из России?
Но на границе ему даже особо не удивились, а после выхода из зеленого коридора его встретила целая группа улыбчивых мужчин и женщин, которые совсем не выглядели как сотрудники спецслужб. Одеты они были не в костюмы, а в самую базовую одежду какого-то минималистичного массмаркета. Они поприветствовали его на отличном английском, он еле выговорил несколько слов на русском, будто и не учил его в детстве с родителями (в Берлине, где они жили, из-за наплыва эмигрантов поступить в немецко-русскоязычную школу так и не удалось) и не подтягивал его последние шесть месяцев, когда эта поездка в Москву подтвердилась. Встречающие поинтересовались, как он долетел, предложили захватить кофе. После они спустились на безлюдную парковку. Ивановский чуть напрягся: вот тут все и случится.
На парковку въехали два спортивных электрокара. Встречающие пригласили его в один из автомобилей.
Ему что-то говорили, он кивал, но на самом деле буквально прилип лбом к окну. Стекло было прохладное и чуть снимало головную боль. За окном тянулся город не из новостей: они ехали по какому-то шоссе, пересекающему столицу от окраин до центра. Сначала показались одинаковые прямоугольные дома, тысячи и тысячи, между ними были зеленые дворы и скверы. Минут через десять их сменили небоскребы разной высоты, форм, цветов, на тонких ножках, деревянные. На всех улицах, которые они проезжали, Ивановский заметил гуляющих горожан. Они бегали, ездили на велосипедах, сидели на траве, улыбались.
Никто из них не выглядел старше тридцати, не было инвалидов, вроде бы даже людей в очках.
Они выехали на набережную, переехали через мост. Началась более старая часть Москвы: деревянные небоскребы и здания, похожие на дворянские усадьбы XIX века. На многих были неоновые вывески – вроде бы на старославянском.
Заехали в сквер около Красной площади, там находился его отель. Встречающие предложили ему пока отдохнуть и часов через пять встретиться на ужине.
– А завтра устроим первую встречу по нашему вопросу, – сказал Федор, белобрысый мужчина лет тридцати, который в дороге объяснил, что будет сопровождать его всю поездку. – Всё начнем обсуждать по существу.
– Договорились.
И вот Ивановский в номере. Медленное дыхание чуть успокоило, надо было связаться с руководством. Они долго думали, как это делать безопасно и без прослушки. Думали, чтобы он выкладывал в местной соцсети зашифрованные символы, о которых они заранее договорятся («белый квадрат = на месте, никаких проблем»), но решили, что любой план был бессмысленным: он будет под такой слежкой, что они заметят любой его трафик, даже если он выложит что-то анонимно. Да и скрывать цель своего приезда он, по сути, не собирался.
Ивановский открыл всеобщий международный мессенджер. Он появился благодаря ООН в 2030‐х, когда государственная интернет-цензура совсем вышла из-под контроля и в западных странах, а мир окончательно потерялся в пропасти непонимания между странами, сообществами, радикализированными меньшинствами.
Мессенджер работал даже в самых подсанкционных странах и гарантировал право на общение каждому на Земле. Он позволял отправлять только личные сообщения, в нем не было каналов или групповых, даже семейных, чатов, главных мест распространения пропаганды и конспирологических теорий.
Он отправил: «На месте, пока никаких проблем».
Через несколько секунд увидел ответ: «Приняли».
Написал родителям, что все хорошо. Они отправили сердечко.
Ивановский подошел к окну. С двадцатого этажа открывался вид на всю Москву. Он снова, как в машине, застыл, рассматривая город. Он выискивал глазами район и дом, в которым десятилетия назад, до эмиграции, жили его родители, но пока не смог его найти. Может, получится дойти туда, если будет время. Он прилег на кровать и тут же заснул.
Ресторан находился в самом центре Москвы, на пересечении двух бульваров. Один из них поднимался на холм, где виднелась церковь с золотыми куполами.
– Оттуда лучшие закаты, каких не бывает нигде, – сказал Федор, заметив, куда смотрит Макс.
Внутри ресторана повсюду стояли настоящие деревья: и ели, и березы, и даже вроде бы небольшие дубы; горела печь; висели картины, кажется, Врубеля.
Его угощали треской с лисичками и картофельным пюре, печеными яблоками с гребешком, овощами с ароматом дымка, лепешкой с говяжьим тартаром с красной икрой, манником с сорбетом из ряженки и чем только еще нет. Вкуснее всего оказалось домашнее масло с пригаркой, его посоветовали намазать на теплый черный хлеб.
Он осматривал зал: за каждым сидели счастливые молодые люди. Для них будто не существовало никаких проблем.
Четыре человека из его группы сопровождения разговаривали друг с другом. Ивановский, пытаясь завязать разговор, сказал, что в восторге от того, как тут все выглядит. Федор ответил, что Макс еще мало видел, можно будет на днях поездить по Москве или по небольшим соседним городкам.
Они снова перешли на русский. Ивановский выхватил, что они обсуждают какой-то музыкальный фестиваль в Нижнем Новгороде, на который обязательно надо ехать, только вот осталось решить, в каких нарядах – золотого века или серебряного?
Ивановский наконец дозрел, чтобы заговорить о главном.
– А расскажите, – сказал он на английском и добавил на русском «пожалуйста», – как же это все происходит? Вы тоже все его применяли? Это укол? Или таблетка? Или что?
Они по-прежнему улыбались, но замолчали.
– А об этом, наверное, лучше на встрече. – ответил Федор. С ним говорил только он. – Чего сейчас о делах? Да и мы не специалисты.
– Ну ладно, – Ивановский не стал настаивать.
Все-таки в чем-то тут, кажется, жили как раньше: как бы не сказать чего лишнего.
За ним обещали заехать в восемь утра. К четырем утра он так и не смог заснуть. Ивановский волновался: если все получится, он станет героем для всего западного полушария, да и вообще большей части мира. И для себя самого тоже – потому что это изобретение исправит и его, вылечит, так что он не умрет через пару лет, как сказал обычным субботним утром его семейный врач.
Ивановского от волнения тошнило, он уже вывернул из себя всю потрясающую еду, которой его угощали в ресторане. Потом начали выходить слюни и, кажется, внутренности. Тошнота вроде бы отпускала, но стоило вспомнить о предстоящем разговоре с руководителями России, как она накатывала снова.
Очень нужно было поспать, хотя бы эти три с чем-то часа. Чтобы не выглядеть как то, что он только что отправил в ведро.
Будильник прозвенел в 7:50. В первые секунды Ивановский не понимал, где находится. Потом подумал, что уже опоздал. Вскочил, посмотрел на время. Быстро умылся, оделся, взял рюкзак и выскочил из номера. В фойе на первом этаже пока никого не было.
Никто не появился и через полчаса, и через час.
Он ходил по залу, повторяя в голове начало речи, которую собирался произнести на встрече:
– Мы очень ценим, что вы согласились встретиться. Как вы знаете, я представляю США, Евросоюз, Великобританию, Австралию, Канаду и Японию. Я приехал, чтобы донести слова руководства этих стран: мы крайне заинтересованы в обмене информацией или покупке вашей разработки, вашего лекарства Z.
Ну а дальше как пойдет. Ему прописали сценарии, как реагировать на их ответы и просьбы (чаще – брать время на связаться, чтобы совместно обсудить).
Обрывки информации о некоем суперлекарстве начали появляться больше трех лет назад. Информации было мало – к 2039 году Россия стала полностью изолированной страной, которую весь мир считал империей зла. Военные действия расширились на полконтинента и шли безостановочно почти 30 лет. Примерно везде россиян считали худшими людьми на планете и не пускали ни в одну страну. Из самой России при этом можно было выехать, только дальше ехать было некуда.
Осенью 2039 года из России начали появляться отрывки видео и сообщения о том, что некое лекарство замедляет старение, омолаживает, восстанавливает все разрушенные ткани, избавляет организм от состарившихся и больных клеток – некий суперсенолитик, который лечит и рак, и СПИД, и болезни сердца, и деменцию, и Альцгеймер, даже кариес. Лекарство, кажется, назвали Z – в честь бесконечной войны. В общем, чудо, которое и невозможно представить.
Западные медиа и политики в первый год утверждали, что эти сообщения – очередной фейк, новый вариант российской пропаганды, рассчитанный на то, чтобы посеять сомнения и заставить граждан требовать от политиков возобновить контакты с Россией. Но чем больше появлялось записей и свидетельств, тем больше голоса таких спикеров стихали. Руководство России, которое давным-давно должно было умереть от старости, все еще управляло страной; на фото и видео из российских городов можно было увидеть только молодых и здоровых людей (сначала это называли монтажом и нейросетевыми подделками, но, хоть и реального опровержения не было, более-менее все начали считать это реальностью). Вскоре появились сообщения из российских медиа о всеобщей кампании вакцинации: за полгода по две дозы получили все 190 миллионов человек (на третий год их демографический институт отчитался о буме рождаемости, что еще больше подхлестнуло недовольство жителей западных стран, где население стремительно старело и вымирало).
И вот Ивановский приехал, чтобы заполучить это лекарство. И предложить взамен все что угодно: отмену тысяч санкций, возвращение в ООН, снятие обвинений в военных преступлениях, восстановление снесенных памятников времен СССР, миллиарды евро выплат.
Ивановский отправил сообщение Федору: «Добрый день. Жду внизу, где вчера договорились. Через сколько вы заедете?» Он его прочитал, но ничего не ответил. Ответ пришел минут через сорок: «Привет, Макс. Простите, встреча сегодня не состоится. Вам будет удобно встретиться завтра в это же время?» Ивановский быстро ответил: «Конечно, можно и завтра». Пришел ответ: «Договорились». И еще одно: «От себя очень советую прогуляться от отеля в сторону Патриарших прудов и в район Тишинки». Макс вернулся в номер, чтобы закинуть рюкзак, а уже в номере решил, что пусть лучше он всегда будет с собой, со всеми документами и ноутбуком.
Он взял на первом этаже отеля бумажную карту города. Отыскал на ней дом, в котором раньше жили родители, и решил, что это отличная цель для прогулки. Маршрут как раз пролегал через районы, которые ему посоветовали, а потом уходил на север – туда, где должны были начинаться спальные кварталы.
Ивановский вспомнил, как полгода назад заехал к родителям, чтобы рассказать о своей миссии. Это был их ежемесячный совместный ужин. Мама приготовила оливье и жареную картошку, папа открыл испанское красное вино. Квартира находилась в Пренцлауэр-Берге, почти все стены были заставлены стеллажами с книгами на немецком, английском и русском. Ивановский вырос в этой квартире, куда часто заходили и другие эмигранты, и экспатская берлинская интеллигенция. Родители бежали из России в начале 2020‐х и больше не возвращались – режим, который бы их посадил в тюрьму, так и не сменился.
Девятнадцатилетний Макс учился на кафедре истории постсоветских стран. Он часто устраивал круглые столы на темы вокруг этого, постоянно засиживался за книгами Коткина, Плохия и Эпплбаум.
В России отвергли предложения о встрече с любыми профессиональным дипломатами или журналистам, которые, по их мнению, полностью себя дискредитировали. Они предложили выбрать кого-то из нового поколения, из студентов, которые были активны в университетах, – это было бы немного в духе фестиваля молодежи и студентов 1957 года. В США и ЕС собрали несколько сотен анкет и отправили их в Россию. Так выбор пал на Ивановского: его вызвали в учебную часть, на встречу, помимо ректора, пришли люди из спецслужб Германии и Бундестага; Макс сразу же согласился.
Во время переговоров о встрече представители России предупредили: все в руководстве заняты важными делами, и тратить время на тех, кто их годами, уже десятилетиями, оскорблял, – удовольствие сомнительное. Но приезжайте, посмотрим, поговорим, обсудим.
Перед ужином папа рассказал о новой документалке про быт деревеньки на российско-румынской границе, где ожидают начала боевых действий.
– Хотел сказать вам кое-что. – сказал Макс, чуть запинаясь. – Появилась интересная задача. Точнее возможность. Такая, которой никогда не было. И я чувствую, что это поможет мне – и, может быть, даже вылечит.
– Конечно, надо за такое браться. – сказала мама.
– Мне нужно будет съездить в Россию.
Родители переглянулись. Мама вышла из комнаты. Папа покачал головой.
– Ну ты даешь.
– Ну чего? Это хорошая возможность.
– И ты не понимаешь? Мы всё сделали, чтобы ты там больше не оказался, чтобы всегда был в безопасности. А теперь ты сам туда едешь. Ты понимаешь, что там все что угодно может с тобой случиться? Что тебя могут прямо на границе задержать?
– У меня будут гарантии.
– Их слова ничего не стоят. И ты наверняка у них везде отмечен как наш сын.
Макс рассказал, зачем туда поедет.
– Это очень хорошее дело. – сказал папа. – Но почему именно ты? Никто другой не может съездить?
– Они согласились на меня.
– Это дурная идея. Но я понимаю, что тебя не отговорить. Когда?
– Через полгода.
– Понятно.
– Я буду осторожен.
– Это так не работает. Все будет зависеть только от них.
– Мне кажется, это того стоит. Вдруг это и мне поможет? А потом и всем?
– Да понятно, что хорошее дело. Но почему ты? Я не понимаю.
Папа еще несколько раз сказал, что не понимает, но одновременно и понимает его выбор.
– У тебя будет связь там?
– Должна. Хотя там совсем другой интернет сейчас. Но вроде должно что-то работать. Всеобщий мессенджер.
– Ты тогда пиши оттуда?
– Пап, это через полгода только будет.
– Будешь писать и звонить?
– Конечно.
Он просидел у родителей еще несколько часов. Вскоре они пересели на диван, он сел между родителями. Папа включил «Москва слезам не верит».
Когда Макс уже собирался и стоял в коридоре, мама спросила-предложила, что, может, у него получится сходить к их квартире из той жизни, посмотреть, как там сейчас все стало. Макс сказал, что обязательно туда дойдет.
До нее оставалось идти еще часа полтора. Макс проходил через район Патриарших прудов. Кажется, тут не было ничего, кроме ресторанов. Любой кухни, все были переполнены.
Он пересек Садовое кольцо и, судя по карте, оказался в районе Тишинки. Зашел в какой-то парк около усадьбы. На фасаде висел баннер: «Здесь была больница – теперь будет дом культуры».
Он вспомнил сообщения из России: после появления лекарства все больницы закрылись – лечить стало некого. Остались только родильные дома, хирургические и травматические отделения – на случай насильственных происшествий. Освободившиеся здания превращали в культурные центры, гостиницы и жилые дома. Интересно, что стало с сотнями тысяч врачей?
Он перешел двухполосную, засаженную соснами Тверскую улицу. Посмотрел на карту – район Миусс. В этих переулках было тише. В одном из дворов он увидел застолье – человек десять сидели за длинным столом и обедали. Ивановский, сам не заметив, замер около дворовой оградки, рассматривая их. Кто-то накладывал соседу салат, другой разливал напиток красного цвета, наверное, компот. Как и везде, за столом на вид всем было не больше тридцати. Женщина, сидевшая в углу стола, заметила его и помахала рукой.
– Заходите к нам, дорогой.
– Простите, я плохо говорю по-русски.
– По-моему, отлично! – сказал мужчина, разливающий компот. – Иностранец?
– А вы откуда? – сказала женщина, пригласившая его к столу.
Его усадили, выдали тарелку, приборы. Положили салат из огурцов и помидоров, жареную картошку.
– Я из Германии.
– Ничего себе! Хенде хох, получается? – сказал Компот.
– Николай, прекратите.
– Да ладно. – сказал мужчина и оглядел стол. – Кто-нибудь говорит на английском? Или немецком?
Люди покачала головой, никто не откликнулся.
– Никто уж не учит давно, даже в школах. Потому что… ну зачем, если все равно никуда не пустят. – Компот выпил стопку водки, закусил огурцом из банки. – Лицемеры вы все. Ничего святого. Вы знаете, что мы вас презираем?
Ивановский удивился быстрому накалу встречи. Это было совсем не похоже на вчерашних встречающих – улыбчивых, приглаженных, осторожных.
– Николай, да брось. Он-то тут при чем. Просто человек. – сказала женщина.
– Да они все такие. А зачем ты приехал сюда? Вы же ненавидите нас.
Ивановскому очень захотелось рассказать, зачем, но, наверное, случайным людям о его миссии говорить не стоило.
– Да понятно, зачем. Мы теперь им нужны, потому что им нужна зэшка. – сказал Компот.
– А-а-а! Конечно. – люди за столом закивали.
Ивановский подумал, что, наверное, покраснел. Ничего не сказал, сделал вид, что не понял, о чем речь.
– А вы знаете, что мне по паспорту семьдесят три? – сказала женщина, пригласившая его к столу. – Но вот так теперь я выгляжу. Представляете?
– Елена, ты зачем?
– Это хороший тон.
– Да не нужно это все.
– Я пойду, спасибо за приглашение, было очень вкусно, но мне пора идти. – сказал Ивановский, поднимаясь.
– Лучше сюда больше не приходи. – сказал Компот. – Тебе тут не рады.
Ивановский ускорил шаг, свернул в переулок, потом еще раз повернул. Ему показалось, что за ним уже несколько минут идет один и тот же мужчина: в рубашке с короткими рукавами, светлых брюках, летних туфлях с дырочками. Он шел, держа перед собой телефон и постоянно что-то в нем набирая, не оглядываясь по сторонам.
Конечно, было бы очень логично (и, наверное, даже правильно), если бы за ним приглядывали.
Ивановский сел на лавку.
Мужчина подошел к палатке, где продавалось мороженое. Взял себе вафельный стаканчик, сел неподалеку.
Ивановский пошел дальше, мужчина вроде бы остался на лавке. До родительского дома было уже недалеко, но Ивановский чувствовал, как тревога начинает растекаться по телу, руки горели и дрожали. Может, завтра дойдет.
Он пошел обратно, перешел Садовое кольцо, снова оказался в районе Патриарших. Можно было бы пойти другой дорогой, но ему хотелось снова ощутить висевшую в этом районе безмятежность. Там и правда было удивительно спокойно. Но все равно хотелось поскорее оказаться в отеле.
В номер он вернулся около пяти. Отправил своим: пока все идет нормально, но новостей нет.
Полтора года назад врачи нашли у Ивановского неоперабельную опухоль мозга. После обследований ему дали года два-три.
Голова болела каждый день. Боль приходила всегда после полудня, лоб становился таким тяжелым, что казалось, стоит чуть расслабиться, перевесит, и упадешь вперед. Обезболивающие почти не помогали.
Жить очень хотелось. И влюбиться, и попутешествовать, да и вообще, может, сделать что-нибудь невероятное, такое, чтобы разок почувствовать себя ценным.
Каково это – не чувствовать боль? Знать, что сегодня день будет просто днем, без этой обязательной тяжести? Он уже забыл.
Надо завтра постараться на переговорах.
Следующим утром он снова спустился в фойе, чтобы поехать на встречу. Час, два, никто не пришел. Так повторилось еще дважды. И еще раз.
Зачем они согласились вообще, чтобы он приехал? Если не собираются с ним встречаться? Или это какая-то игра? Подольше его поморозить?
Почти две недели спустя он сидел в ресторане на первом этаже отеля. Заказал комплексный обед, сел за стол у окна, из которого открывался вид на Красную площадь. Несколько бегунов, парочки, бегущие на работу с кофе, всем не больше тридцати с небольшим.
– Макс. Здравствуйте.
К нему подошел Федор.
– О. Здравствуйте. – сказал Ивановский и встал из-за стола. – Едем?
– К сожалению, нет. Снова накладка по времени.
– Тогда секунду, – Ивановский открыл рюкзак, достал оттуда конверт. – Сможете передать?
Федор взял конверт. Внутри были предложения руководству России. Ивановский распечатал их утром, предполагая, что встречу опять отменят. Текст там был короткий:
«Мы очень ценим, что вы согласились встретиться. Как вы знаете, я представляю США, Евросоюз, Великобританию, Австралию, Канаду, Японию. Я приехал, чтобы донести слова руководства этих стран, что мы были бы очень заинтересованы в обмене информацией или покупке вашей разработки, вашего лекарства Z.
Мы готовы найти компромисс между нашими странами.
1. Готовы рассмотреть возможность отмены санкций и снятия ордеров МУС.
2. Готовы рассмотреть возможность вступления России в ЕС и НАТО.
3. Готовы рассмотреть возможность работать на финансовой основе.
4. Готовы рассмотреть возможность публичных извинений».
– Я передам сегодня же, – сказал Федор. – Может, до завтра рассмотрят. Они все в разъездах постоянно.
– Спасибо. Но вы скажите, что я очень хотел бы встретиться лично.
– Конечно, конечно. – Федор кивнул. – А пока есть предложение: завтра съездить в Суздаль. Глубинка, но рядом с Москвой.
– А как же это? – Ивановский показал на конверт. – Если ответят к завтра? И встреча?
– Ну да. Все-таки вряд ли так быстро будет.
– Понятно. Но все-таки. Когда будет встреча?
– Не могу ответить. Очень сложное расписание у наших. – он поднял палец вверх.
– Понятно.
– Так что, поедем в Суздаль?
– Да. Но передайте, что я очень хочу встретиться.
– На сколько вы приехали?
– Я не знаю. Пока не встречусь – не уеду. У меня нет ограничений.
– А виза?
– Виза вроде бы на год.
– Понял. Я сегодня все передам. – он положил конверт в свой дипломат. – Завтра в девять заедем за вами. Советую плотно не завтракать, там будет стол с настоящей деревенской едой.
Вечером он включил телевизор. По одному каналу шло шоу, в котором обсуждался сумасшедший рост экономики – пенсионеры в стране исчезли, и на рынок труда вышло много новых людей, готовых работать. На другом начинался какой-то фильм. На экране появился титр: «Данный фильм был снят до 2039 года. В нем показаны люди, не принимавшие препарат Z. Это классика российского кинематографа». Девушка с парнем гуляют по Москве, видят, как пролетают журавли, слушают, как на Спасской башне часы бьют четыре утра, потом возвращаются домой.
Ивановский немного задремал, но оказалось, что ничего не пропустил. Сразу после фильма на том же канале начали показывать тот же фильм, только осовремененный: все то же самое, но актеры были омоложены с помощью графики, как если бы получили по два укола Z.
Хотелось узнать, что будет дальше, но голова у Макса заболела так, что каждый звук из телевизора и просто свет от него прибивали к подушке. Он выключил телевизор, выпил обезболивающее, намочил полотенце ледяной водой, приложил его ко лбу.
Когда они выехали из Москвы, то сразу запахло сеном и полевыми цветами. Ивановский увидел у трассы большой рекламный баннер, установленный на высоте метров десяти. На нем был изображены два человека, точнее, один и тот же, но в двух версиях: один старый и с тростью, а второй молодой и на велосипеде. Поверх надпись: «Быть старым и больным – не наш путь. Пройди вакцинацию». Через минуту дороги, метров через пятьсот, он увидел еще один баннер. Он был поделен на две части: слева – старики, бездомные, наркоманы, инвалиды на фоне Эмпайр-стейт билдинг, Эйфелевой башни, Биг Бена; а справа – толпа молодежи с Собором Василия Блаженного позади. И надпись: «Пока в Золотом миллиарде вымирают – мы возрождаемся».
– Забыли снять, – сказал Федор. – Висит здесь уже несколько лет. Все население уже давно получило свои дозы.
– А обновлять не нужно?
Он задумался, будто сверяясь, можно ли об этом говорить.
– Нужно, но нескоро.
– Несколько лет?
– Вроде того.
– Понятно.
– А вообще мы уже скоро будем в Суздале! Там такой десерт есть. Карелин. Таежный десерт. Брусника, сгущенное молоко, кедровые орехи. Вы не представляете, как это вкусно.
– Не зря приехал. – не сдержался Ивановский.
Федор уловил иронию, и постоянная улыбка исчезла.
– Я все понимаю, но и вы поймите.
В автомобиле, кроме них, был еще молчаливый водитель в рубахе с красным пояском. Наверное, тут можно было говорить открыто.
– Я как раз не понимаю. – сказал Ивановский. – Зачем мне разрешили приехать, если никто не хочет встречаться и обсуждать наши предложения?
– Вообще-то у меня новости есть. Вашу бумагу изучили и готовы послезавтра с вами встретиться.
– И в этот раз без переносов?
– Так говорят. Как я понял, их заинтересовал пункт про публичные извинения. Да и все остальное тоже, но меньше.
– Это прекрасно! Прекрасно. – Ивановский даже чуть подскочил от радости. – Так. И что же? Сколько еще ехать до вашего десерта?
– Полчаса.
Ивановский увидел, что они пронеслись мимо масштабного белоснежного завода: из двух труб шел пар, к трехэтажному зданию подъезжали грузовики. Над проходной возвышалась буква Z.
– Здесь производят лекарство? – спросил он.
– Да, да. Думал, и не заметите. Специально попросил водителя по этой дороге проехать.
– Можно ли туда завернуть?
– Мы все-таки едем в Суздаль. – ответил Федор.
– Сможете узнать? Может, я смогу посмотреть на завод – например, в рамках переговоров?
– Сегодня спрошу.
За десертом последовал ужин из четырех блюд, а за ними настойки, в основном хреновуха. К девяти вечера Ивановский и Федор уже изрядно напились. Они сидели вдвоем в какой-то избе на окраине Суздаля. Официант принес новую ледяную бутылку и больше не появлялся.
– Есть одна вещь, которая не лечится, а становится только хуже. Я тебе скажу. Вот это. – он показал на бутылку. – С каждым годом только хуже.
– Опьянение?
– И после. Я раньше пил по триста – и хоть бы что.
– А сколько тебе лет вообще?
– По паспорту? Восемьдесят два.
– Не может быть. Ты… вы столько пережили. Господи.
– Это да. Ты бы не подумал?
Макс задумался: наверняка он военный или из спецслужб, раз его приставили к нему. А значит, участвовал во всех войнах последних двадцати лет? Сколько его друзей или знакомых умерли до появления Z? Скольких он любил? Сколько у него внуков? И сколько лет уже был на пенсии, сидя перед телевизором?
А теперь ему снова, как всем, тридцать с небольшим.
– А представляешь? – продолжил Федор. – Моим родителям по 110 и 115. На днях они поступили на дневное отделение, решили заново прожить студенческие годы.
Ивановский подумал о своих – чем бы они занялись? Отправились бы в велопутешествие по всей Европе? Или просто жили, не думая, что болячки становятся всё хуже с каждым месяцем? А миллиарды других людей? Если он сможет провести нормально переговоры… Хреновуха подкатила к горлу, но Макс сдержался.
– А знаешь… Это тост за ваше изобретение. Это невероятно. – Ивановский поднял рюмку.
– Спасибо.
Они чокнулись.
Ивановский, сам не ожидая, заплакал. От нервов, от головной боли, но и от ощущения чуда.
– А мне пара лет осталось. – сказал он и тут же подумал, что, наверное, нарушил какую-то этику переговоров, переведя на личное. Но какая это была уже рюмка хреновухи?
И тут же мысль: «Попробую на себе и точно удостоверюсь. Что попробую? А. Он сейчас точно предложит».
Федор поднял брови.
– Опухоль. Вот тут. – Ивановский постучал по лбу.
– Ты, конечно, не наш гражданин, но согласуем.
– Правда?
– Ты закусывай. – он показал на бутерброды из черного хлеба, на которых тонкими слоями были выложены картофель, красный лук, селедка.
Официант принес бутылку облепиховой настойки. Уже совсем стемнело, заухали горлицы, летний воздух остыл и почему-то запáх то ли дровами, то ли чаем.
– Вот так и живем.
– Тут очень хорошо.
– Ты, наверное, совсем не так себе представлял. И вообще вы все. Там.
Ивановский хоть и был пьян, но задумался, стоит ли сейчас говорить про диктатуру, руководителей страны и военных преступниках, убийствах оппозиционеров и журналистов?
Но Федор сам начал.
– Как вы-то там живете? Как допустили полную исламизацию? Нет больше мужчин и женщин, а только «некто» и «нечто»?
Еще две стопки облепиховой настойки.
– А вот у вас уже сколько лет одни и те же люди и вообще диктатура. Полвека? Почему никто не протестует?
– Ну а зачем? Ты же видишь, как мы тут живем. Где сейчас жизнь лучше? Ну вот реально. В какой стране?
– Но одни и те же люди в руководстве?
– Они же. Да и какая разница? У вас лучше, что ли, хоть и меняются? А если лекарство перестанут производить из-за протестов? Зачем рисковать?
Ивановский достал маринованный огурец из банки, откусил с хрустом.
– Но как оно исчезнет? Лекарство же ученые придумали. Не чиновники.
– Не знаю. Возьмут и продадут наши байкальские залежи каким-нибудь китайцам или вообще американцам. Смотри: я просто взял и в восемьдесят начал новую жизнь. И мои родители. И все наши люди. Стоит это все какой-то идеологии? Что-то мы ушли куда-то… Давай, может, на водичку перейдем?
– Согласен. И я бы еще прошелся.
Через минуту Ивановский мыслями вернулся к фразе «байкальские залежи».
Что за байкальские залежи? Это и есть источник Z?
Они с Федором прошлись через поле вокруг дачных домиков. Зависли у пруда, над которым летали светлячки. Выглядело это фантастически: их отражения в темной воде напоминали хаотичный танец звезд в космосе.
Ивановский спросил Федора про байкальские залежи.
– Это же не секретная информация?
– Да нет совсем. Разве это не известно? Во всех газетах, да где угодно об этом рассказывают.
Да уж. Хороший Ивановский переговорщик, если не обратил на это внимания. Но почему этих данных не было у спецслужб?
Федор рассказал: основа лекарства – эндемичное растение, которое прорастает на дне Байкала. Его открыли случайно, когда проводили глубоководную миссию, чтобы проверить, можно ли дне озера построить новый туристический город.
После открытия свойств растения на берегу построили порт с небольшим флотом, который и стал его добывать. Потом его рассылали по предприятиям в регионах, где из него уже делали конечный препарат. Основной исследовательский институт, где разработали формулу, конечно, находился в Москве.
– Такой препарат больше нигде создать невозможно, потому что растение встречается только на этой глубине и в этом озере, только в нашей стране.
Медсестра воткнула шприц в ампулу с этикеткой Z.
«Вот и я стану пророссийским зомби, ха-ха».
Левые американские и европейские газеты годами выходили примерно с такими заголовками. В них писали, что ни в коем случае нельзя покупать лекарства у этой страны. Какие-то эксперты говорили, что в Z, помимо прочего, могут содержаться вещества, которые сделают из европейцев послушных зомби с промытыми мозгами… Когда Ивановский рассказал об этом Федору, тот даже не схватился за голову и объяснил, что они уже привыкли к любому русофобскому бреду.
Место укола тут же отекло, будто под кожу засунули шарик. Медсестра заклеила его небольшим пластырем все с той же буквой Z.
– Сегодня лучше не мыться. Второй укол – через семь дней.
– Спасибо.
– Велкам. Молодеть вам некуда, но остальное – поправится.
Он уже три дня как вернулся из Суздаля. Все еще не было никаких новостей о переговорах.
К вечеру место укола заболело и налилось тяжестью.
Голова была легкой и свежей.
Ивановский провел в Москве уже почти месяц. Он обошел все переулки вокруг, дошел до бывшего родительского дома, подружился с кассиршей в ближайшем супермаркете (ей по паспорту было 120 лет, она рассказала ему, что видела похороны Сталина, а Z получила уже в больнице, где должна была скоро умереть). Она была очень привлекательной, и Ивановский даже подумывал пригласить ее на кофе. Но его пугало, что она, по сути, уже прожила несколько жизней и была даже старше его прабабушки.
Федор сказал, что завтра точно можно будет провести презентацию для руководства страны. Но Макс даже не стал готовиться: конечно, никакой встречи не будет.
От кураторов пришло сообщение: «Дави их». Они немного раздражали его тем, что не могли толком ничего посоветовать.
Родители – судя по их сообщениям – подуспокоились и даже иногда интересовались подробностями о том, как теперь там (тут).
Никому из них он так и не рассказал, что ему уже вкололи зэшку.
Через пару дней он получил новый укол Z. После первого голова ни разу не болела, и, кажется, у него немного разгладились морщины вокруг глаз.
Макс решил, что пора сообщить своим о природном источнике Z. Он пересказал им слова Федора о байкальских растениях и заводах по переработке сырья, расположенных в основных городах.
Через несколько минут он получил ответ: «Приняли к сведению. Переговоры идут слишком медленно». Можно было не отвечать. Значит, завтра нужно снова пробовать. На том конце были явно недовольны и ждали от Ивановского результатов, и поскорее.
В ближайшие дни, даже завтра, он, наконец, поедет на переговоры, будет предлагать уступки и узнавать варианты прощения, только бы согласились поделиться лекарством. Может, предложить провести в России Олимпийские игры и Чемпионат по футболу в один год? Или намекнуть, что стране принесут всеобщие официальные извинения? Унизиться можно почти как угодно, лишь бы заполучить Z.
А если нет и все-таки не получится? Он, конечно, теперь вроде здоров, но как он вернется, получив Z, но не принеся его своим?
Прокручивая варианты, Ивановский заснул.
Что-то взорвалось. Еще.
Отель тряхнуло. Ивановский скатился с кровати.
На улице безостановочно стреляли. Фейерверки? Или ракеты?
Макс подполз к окну, приоткрыл штору. Все районы, которые были видны с его этажа, заволокло дымом. Он увидел несколько прямых попаданий в дома: взрыв, здание разлетается, поднимается дым, снова. Пролетели истребители и десятки дронов. Вроде бы вылетели ракеты ПВО.
Сам по себе включился телевизор. На экране поверх шуршащей сетки появилась бегущая строка:
Внимание. Россия была атакована силами НАТО. Внимание. Необходимо скрыться в убежищах. Внимание.
Алёша захлопнул книжку. Потом открыл, посмотрел на дату выхода – весна 2025 года, три года спустя после катастрофы Луча. Классно же он выпал из реальности. Как в волну попал. Круто бы, если и такие рассказы или романы появлялись в волнах галлюцинаций? Или такие уже есть, но исследователи не встречали?
Вернулась Настя.
– Ты чего задумался? Что за книжка?
Он показал ей обложку.
– Читала. Какой рассказ?
– Про суперлекарство.
– Такая фантастика и ностальгия по будущей мести! Всем-докажем-что-и-раньше-были-нормальными. Не лучший в сборнике, мне кажется. Про остальгию – поинтереснее.
– А как тебе вообще смысл?
– Ну, ностальгия – очень опасная штука.
– Я просто подумал, что Луч – во многом про ностальгию.
– Но больше про ретравматизацию памятью.
– Наверное. Но вот ностальгия. Это хорошо? Или плохо? Ты сказала, что опасная. Я постоянно думаю о том, что не хотел бы многое помнить.
– Хорошо или плохо? Я тоже думала об этом, конечно. Если честно, то очень много. В ней очень легко потеряться. И потерять себя окончательно. Начинаешь вспоминать: бабушка печет блины, радио в машине отца по дороге в школу, игры с приятелями на плейстейшн после школы. Это ведь все и про силу? Потому что я состою из того, что вызывает ностальгия, это все мое. А я не хочу отрицать себя или стирать. Это не слабость, типа, если часто оглядываешься назад, то не можешь идти вперед. А наоборот. Основа всего. Моменты твоего ДНК. Я от них не убегаю.
Настя оглянула местность вокруг.
– Вообще, мы уже почти на месте.
– Где встреча?
– Да. Нам вот на тот завод.
Алёша увидел кирпичное здание, почти заросшее деревьями (и, кажется, оно стало таким еще до катастрофы Луча).
– Надеюсь, все нормально пройдет. – сказал он, посмотрев на Настю. Та выглядела воодушевленной и ускорила шаг.
Леонид увидел, что Лозова идет не одна. В здание завода вместе с ней зашел мальчик.
– Это Алёша Цветов. – сказала она.
– Рад встрече. – сказал Леонид. – Как вы добрались?
– Ушли легко. Потому что, – Настя вспомнила последние события, в том числе помещение братьев в психбольницу, – стало проще решиться, когда я снова там оказалась. Дошли без проблем. Пара чертей, пара водяных. Как у тебя месяц прошел?
– Да так, – сказал Леонид. – Жил жизнь.
Он не стал уточнять, что и правда прожил целую жизнь около Чернобыля. И теперь все никак не мог прийти в себя. Он был рад встрече, но ему уже не хотелось возвращаться в Уральскую, что-то выяснять, готовиться, общаться с чиновниками. Зачем уничтожать Луч, вообще туда идти, если он уже в зараженном лесу и уже может находить новые жизни прямо сейчас? Сколько он уже их находил (расстрелял Николая II, перебрался с царскими драгоценностями в Москву, руководил там ЧК, потом заводом, сгорел от язвы двенадцатиперстной кишки; выжил в Норд-Осте и потом снова начал играть на сцене, получил «Золотую маску», параллельно пытался расследовать провал спецслужб; руководил националистическими погромами на Манежной площади, а потом продолжил работать в нефтегазовой компании, заработал на спорткары и особняк, где жил с двумя женами и пятью детьми, пока не посадили за схемы с гозакупками; выжил в наводнении в Крымске, наладил обратно свои сельхозугодья, переделал в виноградники и через десять лет получил лучшее вино в округе; так и проходили дни: сыр, прошутто, свое вино, сыр прошутто, свое вино, закаты)? Получается, он уже прожил триста лет? Четыреста? Или – чем ближе к Лучу, тем могут быть мощнее эти жизни? А в самом Луче, внутри? Надо только раздобыть побольше антидотов и глюкозы.
Но пока Леонид решил действовать по плану, всегда будет возможность развернуться. Они коротко обговорили с Настей маршрут, сверились с картой и выдвинулись в сторону Уральской России.
Когда Алёша уснул, Настя и Леонид отошли немного в сторону от костра и сели на поваленное дерево.
– Ты как?
– А?
– Устала?
– Да так.
Через несколько минут молчания Настя повернулся к Леониду.
– А когда тебе было страшнее всего?
Он, как и многие пережившие волны Луча, начал рассказывать будто заученный, выжженный в голове текст, в этот раз – историю мичмана Виктора Слюсаренко:
– Вышли в море на нашей подлодке 28 февраля 1989 года. По плану, как всегда, должны были вернуться через три месяца, 31 мая. Все шло нормально, ну, почти нормально, но будто чувствовалось… хотя, возможно, это уже после появились такие мысли… чувствовалось какое-то напряжение неуловимое. Но, как бы так ни казалось, в походе я отпраздновал день рождения, кок даже испек торт. Настроение у экипажа было приподнятое – мы засекли несколько американских подлодок. Редкая удача: как поймать рыбу на глубине, где она никогда не клюет. 7 апреля моя вахта была с полуночи до четырех утра. После я пошел отдохнуть у себя в каюте. В полдень вышел на построение, тут все и началось. В седьмом отсеке прозвучал сигнал «Пожар». Такое уже случалось раньше из-за ошибок, подумали, что так и сейчас. Как потом выяснилось, матрос там погиб мгновенно, даже не понял ничего. Мичман отправился на разведку и не вернулся. Мы находились на глубине 350 метров. Срочно начали всплывать, но что-то пошло не так. Сработала аварийная защита атомного реактора. И наш «Комсомолец» потерял ход. Так подводная лодка стала просто медленно тонущей грудой металла. Командир принял решение сжатым воздухом выгнать воду из спеццистерн. Мы всплыли. Но все стало хуже. Шестой и седьмой отсеки были полностью в огне. На лодке хранились 400 баллонов со сжатым воздухом. А огонь и кислород – взрывная смесь. Начало гореть даже то, что гореть не должно. Мы начали герметизировать и изолировать горящие отсеки. Едва успевали вытаскивать раненых и обожженных ребят. Казалось, вокруг ад. Теснота, дым, нечем дышать. Я вынес своего товарища, который остался без кожи. Пошли электрические замыкания. Что происходило в шестом и седьмом отсеках, уже было непонятно, но в остальных удалось возгорание ликвидировать. На базе знали о ситуации. Над нами уже кружили два военных самолета, сообщили, что на помощь идут суда. Некоторые начали эвакуироваться, прыгать в воду. А мы, спасательная команда, вдохнули воздуха свежего – и снова полезли в лодку. Надо было забрать секретную документацию и аппаратуру. И тут лодка накренилась и пошла ко дну. Я почувствовал, как нос поднимается, побежал к выходу, возле трапа столкнулся с командиром. Мы услышали крик дежурного офицера, мы втроем рванули к выходу, но лодка уже стояла почти вертикально, градусов восемьдесят пять, и резко пошла на дно. Я успел ухватиться за трап, меня окатило холодной водой, оказалось, что люк не закрыт. Через какое-то время лодка встала горизонтально, так устроена. Я уже терял сознание, меня подхватили и втащили в выходную камеру. Нас там было пятеро. Вода под воздействием сжатого кислорода закипала на глазах. По учениям я знал, что будет дальше, мы оказались в могиле. И тут снизу постучали. Мы чуть замешкались. Лодка резко провалилась. Начались взрывы, стуки прекратились. Все внутри взрывалось. Мы впятером сидели и ждали, когда до нас дойдет. Слушали и молчали. Вспоминал родителей и жену. Командир сказал, что мы на глубине не меньше тысячи метров. С минуты на минуту вода должна была нас раздавить. Подумал, что это случится быстро и не успею ничего почувствовать. Надо было отсоединить выходную камеру. Вручную не получалось, решили сжатым воздухом. Пока искали вентиль, раздался взрыв. Камеру сорвало, она оторвалась от лодки. Командир крикнул: «Всем включиться в ИДА!» Индивидуальные дыхательные аппараты. У мичмана не получилось натянуть ИДА, я помог ему. Прозвучал громкий хлопок – наша камера всплыла на поверхность, глубинометр показывал ноль. Внутреннее давление сорвало люк, и моего товарища выбросило из лодки на тридцать метров, ударившись об воду, он сразу умер. Меня тоже подбросило, но я успел ухватиться за люк. Камера начала тонуть, я спрыгнул в воду. Она была ледяной, плюс два градуса, волны были полтора-два метра, до ближайшей земли – более семисот километров. Я поплыл, зная, что в такой воде умирают минут за пятнадцать. Продержался сорок. Мимо прошло судно, но из-за волн меня не заметили. Мы держались за надувной плот. Потом кто-то на судне увидел вылетевший из камеры оранжевый мешок, и так нас нашли.
– Очень интересная история, – из кустов раздался незнакомый голос.
Настя и Леонид спрыгнули с бревна, вглядываясь в кусты.
– Сложите оружие, пожалуйста, – сказал тот же человек.
– Вы кто такие? – спросила Лозова.
Со всех сторон к ними вышли люди в фиолетовой одежде с оружием в руках: и огнестрельным (Настя заметила два автомата Калашникова), и, по виду, с кустарными «Мухоморами». Среди них выделялся мужчина, у которого даже волосы и борода были выкрашены в фиолетовый, а на щеках набиты татуировки с Лучом – такие же, как у погибшего, которого Лозова с Кучеровым нашли на заводе в Старой Руссе перед новочеркасской галлюцинацией.
Настя вспомнила про спящего Алёшу.
– Там мальчик, – начала она.
– С ним все в порядке, он пока спит. – сказал фиолетовый. – Как я понимаю, все ваше оружие там, у костра? С собой ничего нет?
– Нет, – сказал Леонид.
– Хорошо.
– Вы чего хотите? – спросила Настя. – Мы идем своим путем.
– Ребят, давайте. – сказал бородатый фиолетовый. Несколько сектантов подошли ближе к Насте и Леониду. – Пойдете с нами, надо поговорить.
– Куда? – спросил Леонид. – Слушайте, у нас есть дела. Давайте тут и поговорим, а потом пойдем по своим делам.
– Нечего спешить, вечность Луча не обгонишь.
Минут через двадцать-тридцать молчаливой дороги они вышли в низину, где стоял высокий, этажей в двадцать, кривоватый деревянный дом, почти небоскреб. Их завели внутрь. В коридоры здания едва пробивался свет, пахло деревом. Их завели в просторную комнату, заставленную деревянными предметами: картинами, статуэтками, антикварной мебелью. Ряд за рядом на стульях, как в театральном зале, сидели несколько десятков человек. Бородач предложил пленникам занять места в первом ряду и встал перед ними.
Он объяснил, что он вовсе не главный, у Пяти Святых таких нет, просто именно он любит поговорить, поэтому его назначили переговорщиком. Бородач пошутил, что интровертам всегда тяжело, даже после появления Луча.
Рядом стояли еще две высокие фигуры – черти. Они не шевелились.
Настя подумала: они управляют галлюцинациями прямо тут, без эмуляторов?
– Еще раз: добро пожаловать, – сказал бородач.
– Почему мы здесь? – спросила Настя, встав со стула. – Мы никогда не участвовали в операциях против вас. Я просто исследовательница.
– Здесь вы узнаете правду, – произнес бородач.
– Правду? Что с ними? – Настя показала на фигуры чертей.
– А? С лучевиками?
– Лучевиками?
Бородач погладил одного по голове, рука прошла насквозь. Фиолетовые умеют управлять существами? Приручили их так, что они не нападают на них?
– Вы тут случайно. Мы вас не искали. Но о вас наслышаны. – сказал бородач.
Настя, Алёша и Леонид переглянулись.
– Я не имею в виду, что про вас рассказывали, что вы гении или особенные какие-то. Но ваш знакомый говорил, что вы адекватные.
– Но зачем это все? Зачем нас сюда привели? И что вот это такое? – Настя показала на несколько кубов, лежащих на столике около бородача. Они были похожи на те, что исследователи принесли из петербургской экспедиции с краматорскими галлюцинациями.
– Вы нетерпеливая, да?
– Да.
– Это, – мужчина взял один из кубов, подбросил в воздух. – Уроки. Мы так назвали. Исторические.
– Уроки?
– Уроки. На Пути к Лучу, в священному лесу, который вы называете зараженным, мы нашли подземное хранилище. Там взяли несколько десятков Уроков.
Алёша подумал: любят же они давать новые названия всему.
– И кто их оставил в хранилище? Вы же знаете, что они разработаны в Уральской России, а никакими не святыми? – сказала Настя и показала на Леонида.
– Такого мы не знаем, – бородач взмахнул рукой. – Так, ладно.
Скрипнул стул.
– Настя, Алёша, привет!
С одного из стульев поднялся Марат.
– Ребята! – Марат подбежал к ним. – Сколько всего я пережил! Тут я оказался довольно случайно. Я очень долго шел по лесу. Вы, кстати, замечали, что он в какой-то момент повторяется? Да, да, знаю, постоянное копирование Битцевского леса. Но иногда, когда долго идешь, а я очень долго шел, то прямо можно заметить одни и те же деревья, одни и те же повороты тропинок. Я вышел к этому месту. Это был просто капец. Такая битва! Вы бы видели! А потом оказалось, что тут все как в моем лагере. Только все вверх, а не как там, небоскреб все-таки. Кто-то говорит, что дом построил некий Сутягин. Другие говорят, что все сами построили, перестроили так, что от основы его ничего и не осталось уже. Сколько тут этажей? Непонятно. Несколько раз выходил посчитать, но каждый раз сбивался, потому что каждый раз куда-то этажи уходят то вправо, то влево, все в разные стороны. Еще я теперь учусь управлять существами, чтобы можно было их отправлять в бой! Вроде мы обсуждаем нападение на Уральскую Россию в ближайшие недели, может, месяц.
Настя посмотрела на уральца, он не подал виду. Бородач недовольно покачал головой.
– Но. Самое невероятное… – сказал Марат и запнулся. – Вы чего?
– Ты так быстро говоришь! – сказал Алёша.
– Так я очень рад вас видеть! – засмеялся Марат.
– И мы тебя! – сказал Алёша, оглянувшись на Настю и Леонида. Те скорее были просто удивлены.
– Что невероятное?
– Я родителей своих нашел тут!
– Что?
– Они не погибли. Вот папа, – он показал на бородача с фиолетовой бородой.
Еще немного поболтав о новостях (как Миша? сильно обиделся? и как Камилла?), дороге, статье о родителях братьев, Марат позвал Алешу прогуляться. Они вышли на лестницу, которая резко уходила на другой этаж.
– Блин, как же я рад тебя видеть! – Алёша приобнял Марата.
– Да! Хотя сколько прошло-то? Несколько недель?
– Побольше! Как будто больше.
– Они тут, – Марат махнул на здание вокруг, – Очень много говорят про время. Его растяжимость и сокращение. Больше всего говорят про возвращение в прошлое и как прошлое догоняет, как невозможно убежать, а лучше и не убегать вообще. Прошлое – как идентичность. И спасибо Лучу, он высвечивает это.
– Ну философ! – сказал Алёша и улыбнулся. – Так бы Миша сейчас сказал.
Марат достал какой-то самодельный буклет в несколько десятков листов А4, скрепленных степлером.
– Знаю, ты любишь почитать. Хотел тебе дать. Сам только закончил. Они каким-то образом распространяют такие буклеты по бывшим российскими территориям. В общем, – он перелистнул несколько страниц, пока не нашел нужное. – «Память – это как Бог. Подумайте только, как она вплетается во все вокруг нас. Она прячется в каждом уголке нашей души, в каждом взгляде, в каждом слове. Как Бог везде, так и память везде. Может быть, сама память и есть Бог? Память – это все, что осталось от наших родителей, от тех, кто когда-то держал нас за руку, учил первым шагам, помогал расти. Даже когда их нет рядом, их тени остаются с нами. Это тихие разговоры по вечерам, ласковые прикосновения родных. Они ушли, их голоса замолкли, но память о них живет. А значит, и они живы памятью. Память – это маленькие моменты, что остаются с нами. Скатиться на велике с горки, на которую долго забирался; вкус первой летней клубники; прохладный ветер в начале осени; включить громко «Туман» Сектора Газа на дворовых посиделках; прыгнуть в сугроб с гаража; вдохнуть запах асфальта после дождя; тот день, когда получил тройбан по алгебре, но дома замороженная пицца, так что все неплохо. Эти моменты – крошечные кусочки, из которых мы сотканы. Каждый миг, каждый вдох – это кусочек Бога, кусочек памяти. Если копнуть глубже, то память – это Бог для миллионов, кто жил до нас. Это их улыбки и слезы, страхи и надежды. Память о тех, кто страдал и боролся, любил и терял, искал радость и переживал боль. Все это передается через поколения, как что-то священное. Память – это Бог, который держит нас вместе, не дает нам исчезнуть, как будто мы все – части одного большого сознания. И, возможно, Луч помогает нам это понять. Он – не просто яркий свет или странное явление. Луч – это словно живая память, воплощение всего, что было. Он напоминает нам, что память пронизывает все вокруг. Вглядываясь в его свет, мы видим прошлое, все радости и горести человечества, весь этот опыт, накопленный веками».
– Интересно. – сказал Алёша. – Мне лучше почитать. Я плохо на слух воспринимаю.
– Все это есть в основной книжке.
– Свидетельствах?
– Да.
– Я тоже много обо всем этом думаю. И Настя вроде тоже. Слышал, что они обсуждали это с Леонидом. Про возвращение домой и так далее. Ностальгию. И мы тоже говорили об этом пару раз. Я даже читаю книгу. – Алёша приоткрыл рюкзак, показал Марату обложку книги про ностальгию.
– И как она?
– Непонятно уютное чтение.
– Они говорят, что и от, как у нас говорят, исторических галлюцинаций такое же ощущение.
– Леонид, чувак, которым с нами пришел, водил туристов в волны, – сказал Алеша.
– Вот! – вскрикнул Марат. Алёша вгляделся в приятеля (уже совсем проникся философией фиолетовых?). – То есть Луч не просто так. Он для какого-то урока. Чтобы что-то вспомнить. Или найти то, что спасет от катастрофы, в которую скатывался мир в последние годы. Ты, конечно, скажешь, что Луч и есть самая большая катастрофа?
Алёша кивнул.
– Ты вот показал книжку про ностальгию. И говоришь, что часто о таком думаешь. Это интересно. – Марат показал на дверь, за которой была комната с бородачом. – Потому что у них есть идея, что можно помочь кому-то адекватному, чтобы еще лучше понять Луч. Это, так сказать, идея от менее религиозного крыла: пусть все-таки какие-то исследователи тоже дойдут собрать информацию. А потом поделятся с ними. С нами.
– А сами они туда доходили?
– Много раз.
– И они уверены, что мы с Лучом ничего не сможем сделать?
– Конечно.
– И что они рассказывали про то… как там?
– Тут я все-таки, – Марат запнулся, – не могу пересказывать.
– Да ну ладно.
– Слушай, это про религиозный опыт. Нехорошо.
Марат показал Алёше основные места высотки фиолетовых: и кухню («все свое»), и небольшой рынок (без денег, только обмен), и мастерские (новые «Мухоморы», новые колбы), и храм Пяти Святых, и инженерку, и школу, и обычные жилые этажи. В окошко Алёша увидел, как из дома, метрах в тридцати ниже, вышли несколько человек, все с инструментами и метлами. Друг объяснил ему, что следить за лесом, даже скорее ухаживать, одна из постоянных и основных задач фиолетовых. Алёше показалось, что все, кого он увидел, выглядели расслабленными и спокойными. Марат объяснил, что дело, конечно, в принятии Луча.
– Я тоже это почувствовал. Это схоже с ощущением, как смотришь на звезды прозрачной ночью и думаешь, насколько ты мелок, и все остальные дела и переживания теряют значение. А с принятием Луча такое всегда чувствуешь, – сказал он.
Алеша пожал плечами.
– Как брат, кстати? Как НИИ?
Алёша рассказал ему и про психушку, и про буллинг, и про старшекурсников, пропавших в галлюцинациях, и про прощание с братом. Марат только покачал головой.
– Я так рад, что больше не там. Проклятое место. – сказал Марат.
Они прошли по коридору мимо очередного святилища Пяти Святых, встали на балконе двадцатого этажа. С него открывался вид на Луч. Кажется, Алёша никогда не видел его настолько целиком. Луч бил из леса и пропадал в небе, вибрировал, иногда, Алёша не был уверен, от него будто отделялись части, как от вспышек на Солнце. Так распространяются волны?
– У меня для тебя есть кое-что. – сказал Марат. – Странная вещь, но хочу тебе ее отдать. Никому другому бы не дал.
Он сунул руку в сумку через плечо и достал сложенный вчетверо листок бумаги.
– Наши много раз уже ходили к Лучу. С благословения Пяти Святых есть безопасный маршрут.
– Это карта?
– Не совсем. Маршрут. Путь. Проверенный и благословленный. Наши ходили по нему уже много раз.
– Они видели Луч? Что там?
– Ты уже спрашивал. Не хочется рассказывать. Но. В общем. Говорят, рядом испытываешь невероятное спокойствие.
– И ты ходил? Может, ты пойдешь с нами сейчас?
– Я не пойду сейчас. Зачем? Я вместе со своими пойду через месяц или около того.
– Через месяц. Ты же понимаешь, что мы можем его уничтожить?
– Кого?
– Луч.
Марат засмеялся.
– Не, это невозможно. Идите, пожалуйста. Смотрите. Стреляйте, взрывайте. Ничего не выйдет.
Алёша показал карту Насте и Леониду и рассказал, что фиолетовые не против обмена информацией о Луче. Исследователи изучали карту несколько минут, переглядывались, улыбались.
– Невероятно. – сказала Настя.
– Ты тоже об этом думаешь? – спросил уралец.
– О том, что нам сейчас же нужно идти туда?
Уралец кивнул.
– Да, – сказала Настя.
– У меня с собой есть запас воздушных антидотов. Думаю, их хватит на дорогу в одну сторону. Остальное подготовим по пути, – сказал он, глядя на Алёшу.
– Я пойду с вами.
– Конечно.
– Как думаешь, Марат может нам раздобыть что-то из снаряжения фиолетовых? Чем они пользуются?
– Пока они передали только «Свидетельства». – сказал Алёша. – И еще указали, где найти дрезину, которая сэкономит время, может, даже дни.
– Нам точно туда стоит идти? – спросил Леонид, когда они уже подходили к храму Пяти Святых. – Я бы лучше поспал.
– Мне интересно. И надо, наверное, уважение оказать. – сказала Настя.
– За то, что не убили?
Настя пожала плечами.
– Мне тоже интересно. – сказал Алёша. – Я видел, как Марат это делал. Ну, в нашей комнате, когда вместе жили.
– И как? – спросил Леонид.
– Интересно посмотреть, как это будет, когда он не один.
Из-за трехметровой двери – деревянной, с десюдепортом с изображением пяти фигур вокруг Луча – раздавался гул. Леонид толкнул ее, они вошли внутрь.
Когда Марат водил Алёшу сюда несколько часов назад, любое слово в зале раздавалось эхом. Сейчас внутри ровными рядами (без каких-либо лавок), переговариваясь, стояли сотни и сотни человек в фиолетовой одежде: кто-то в деловых костюмах, кто-то в худи и шортах, кто-то в мантиях, кто-то в джинсах и футболках. Насте этот гул напомнил звук с любой вечерней барселонской площади со столиками. Все люди стояли лицом к дверям, а не в сторону алтаря.
Через единственное прямоугольное окно, выходившее на сторону Луча, храм заполнял фиолетовый свет. Он усиливался с помощью двух зеркал, висевших у потолка.
Стояла дымка, и пахло всем одновременно: гарью, жареным маслом, крыжовником, черемухой, квасом, раздавленными осенними яблоками, сырой древесиной, влажной землей после дождя, горячим хлебом, медом, парником с огурцами, пылью старой книжки, погребом, бенгальскими огнями, вареной картошкой, мокрыми листьями, чуть разогретым молоком, тамбуром электрички, пластилином, водорослями с пруда, жареными семечками, малиновым вареньем, хозяйственным мылом, только что сорванным укропом, смолой сосновых шишек, перегретой сковородой, сухим сеном.
Алёша, Настя, Леонид встали за всеми, в углу. В другом конце зала на невысокой, в сантиметров тридцать, сцене появился все тот же бородатый мужчина, а за ним подошел Марат. Мальчик держал на вытянутых руках поднос с какими-то предметами, но пока их было не разглядеть.
Бородач (странно, что так и не узнали его имя) замер, топнул ногой, гул в зале тут же смолк. Он медленно повернулся к окну, снова топнул ногой. Марат и прихожане повернулись вслед за ним.
Бородач вытянулся стрункой, прихожане повторили, он долго и низко поклонился, прихожане долго и низко поклонились. Замерев так ненадолго, он снова обернулся к залу.
– Как и каждую среду, в честь проявления Луча, мы собрались, чтобы прикоснуться к памяти.
Он подозвал Марата, тот сделал шаг вперед, протянул поднос. Бородач взял с него ручные часы и поднял над собой.
– Каждый их тик – это миг жизни. Каждое движение стрелки – напоминание о том, что время бесконечно, но каждый момент в нем ускользает.
Он положил часы на поднос и взял с него черно-белую фотографию.
– На этой фотографии – моя семья, родители и их родители, которые давно покинули этот мир. Я не забываю их. Фотографии – это якори памяти. Вспомните лица своих близких. Вспомните тех, кто был с вами, и тех, кого вы потеряли. Они все еще рядом.
Он положил фотографии на поднос и взял с него ручку.
– Этой ручкой когда-то писали письма, которые никогда не были отправлены. Ей писали в блокнотах. Она хранила тайны, страхи и надежды.
Он положил ручку на поднос. Марат поставил его на столик у сцены.
– Вроде бы просто вещи. Или нет? Закройте глаза. Почувствуйте их. Вспомните о своих фотографиях, своих часах, своих ручках. К чему эти мысли вас приводят?
Алёша заметил, что все в зале и правда закрыли глаза. Через пару минут бородач кивнул и улыбнулся.
– Мы помним. – сказал он тихо и растягивая слова.
– Мы помним. – ответили в зале.
Бородач снова повернулся к Лучу, вытянулся, поклонился. Повернулся к залу.
Ночью, когда они вернулись со службы и расходились по спальным комнатам, Леонид сказал Насте, что, кажется, больше незачем идти в Уральскую Россию, – раз у них есть маршрут, а еще там может начаться война или как минимум битва (помнишь, какие провокации в НИИ устраивали фиолетовые в прошлые годы?). Настя ответила, что уже и не думала туда идти. Сам Леонид не очень хотел в Уральскую еще и из-за того, что тогда бы вскрылась его болтовня про кубы, которые проигрываются на крови. Во время новочеркасского разговора с Настей он придумал все про них на ходу, чтобы заманить ее в Уральскую Россию. На следующий день (после спокойного и сытного ужина, спокойной ночи в кроватях) Настя, Алёша, Леонид вышли из деревянного небоскреба и снова зашли в Чащу. Высотку фиолетовых не окружало никакое мухоморное поле, она стояла без какой-либо защиты. Алёша оглянулся на здание и, кажется, увидел на балконе Марата. Помахал ему – тот ответил.
Маршрут обещал дорогу в три-четыре недели. Алеша подумал: совсем недолго до дома, где навсегда остались родители.