В НИИ «Луч» все шло своим чередом: проходили уроки, в Чащу отправлялись новые экспедиции, на Мишу то и дело бросались с претензиями, но уже сильно реже. Теперь всех – и в институте, и в стране – больше заботила новая история: об Анастасии Лозовой, лучшей исследовательнице, которая оказалась предательницей и сбежала в Уральскую Россию, похитив, видимо, Алексея Цветова.
Мише настойчиво предложили дать интервью основному телеканалу Северной России, чтобы он объяснил, что брат точно ни в чем не виноват, а заодно вообще впервые рассказал зрителям об учебе подростков при НИИ. Уже на следующий день его привезли в Новый Мурманск. Вечерний город светился неоновыми вывесками синих цветов, уличная реклама кофеен «Избушка» анонсировала блины, которые можно при заказе покрасить в любой цвет. Автомобиль остановился у брутального серого здания. Водитель рассказал, что раньше в нем работала гостиница, но после катастрофы все внутри переоборудовали для редакций телеканала «Север Первый» и газет. Эти медиа смотрел и читал почти весь миллион с небольшим жителей Северной России.
– Прибыли, малец, – водитель повернулся к Мише. Тот сидел на заднем сидении, скрыв лицо в капюшоне толстовки.
Мальчик вышел под дождь, почувствовал, что промокает, и ускорил шаг. Около входа в здание его встретили три женщины: две из них оказались сотрудницами администрации Северной России, а третья – шеф-редактором телеканала. Миша удивился, что его так встречали перед рядовым интервью про учебу. Хотелось поскорее с этим закончить и вернуться обратно в школу и к Камилле. Пока ждали лифт, Миша обратил внимание на стоявший в фойе телевизор. Там шел какой-то новый сериал о, как понял Миша из минутного отрывка, двух влюбленных: мужчине, исследователе Луча из НИИ, и девушке-галлюцинации, которую тот встретил в одной из экспедиций.
В студии его встретила Катерина Иванова, самая известная ведущая Северной России, которая вела воскресную новостную программу (шла как раз ее запись, он зашел в рекламном перерыве). Она пожала ему руку и предложила место за столом перед камерами. На него направили свет, слишком яркий и жаркий. Он нервничал и решил отвечать на все вопросы максимально коротко, так меньше шансов выставить себя дураком.
– Сегодня у нас в студии Михаил Цветов. Думаю, никому его представлять не нужно. Каждый житель нашей страны о вас наслышан, Михаил. Рады, что вы согласились к нам зайти. Итак.
– Добрый день.
– Да, да, здравствуйте. Итак. Ваш брат – один из бежавших вместе с предательницей нашей страны Анастасией Лозовой. Почему? Он тоже предатель?
– Нет, не думаю. Он не предатель. Почему предатель? Анастасия тоже классный преподаватель.
– Правда ли, что ваши родители причастны к появлению Луча? Какими вы их помните? Они это давно готовили? Ваш брат об этом знал?
– Нет, нет. Я узнал об этом совсем недавно. Нет, нет. Они отличные. Вообще. Хорошие люди.
– А вы сами – знали? Участвовали?
– Что? Нет, конечно.
– Ваш друг – фиолетовый и сектант. Марат. Какая у него фамилия? Правда, что он сошел с ума из-за Луча?
– Он, конечно, своеобразный. Точнее. Не хотел так говорить. Он хороший друг. Можно мы перезапишем разговор?
– Спасибо за ответы… У нас сегодня короткий слот интервью перед следующим блоком. Думаю, дорогие зрители, вы составите свое мнение сами. Хочу в конце нашей программы сказать, что Северная Россия сотрудничает со всеми государствами. И нет нужды куда-то бежать. Мы открыты. Сотрудничество же с Уральской Россией, закрытой диктатурой, мы можем рассматривать только как измену. Сегодня мы посвятили часть эфира работе, выполняемой в научно-исследовательском институте. Михаил, спасибо, что поделились своими знаниями. Еще раз скажу, что мы открыты к сотрудничеству со всеми странами.
Миша посмотрел на ведущую, потом в камеру. Мужчина, стоявший около зрителей в зале, поднял табличку «Аплодисменты».
Миша заперся в своей комнате. Плохо, что рядом не было ни Алёши, ни Марата. Камилла, зашедшая к нему, некоторое время посидела рядом, погладила по плечу. Он не отреагировал.
– Я хотела поговорить. – сказала она. – Точнее… я не хочу об этом говорить, но мне нужно. Чтобы мы понимали друг друга.
Миша посмотрел на нее и улыбнулся, кажется, впервые за много дней.
– Давай. Но какое же дурацкое время!
– Да уж. Ты как вообще?
– Да нормально.
– Правда?
– Слишком много всего одновременно. Я и скучаю уже по Алёше. Но и бешусь на него. Чувствую, что меня сейчас использовали и обманули. И как после такого здесь дальше находиться? Хотя я вообще не хотел уезжать.
– Я понимаю. – Камилла обняла его. – И то, о чем я хотела поговорить, даже немного связано с таким вот… ммм… отношением к людям государства. Примерно так, да. Я… Ты готов послушать?
– Камилл. Всегда.
– В общем, мы жили с родителями в районе Чистых прудов, прямо на Мясницкой. Ты, наверное, знаешь, где это.
– Вроде. Как-то мы туда вместе ездили в книжный на Алёшин день рождения.
– Да, да.
– Это же самый центр!
– В общем. Жили мы очень хорошо, была своя квартира пятикомнатная. Наверное, даже богато. Хотя все это досталось от маминого отца, моего деда. Он эту квартиру получил за службу там же неподалеку.
– На Лубянке?
– На Лубянке. Я плохо понимала, что это за работа. Хоть и мой отец тоже начал там работать, когда они с мамой поженились. Сейчас я уже чуть больше понимаю.
Камилла рассказала, что в их квартире часто собирались коллеги отца и старые знакомые деда. Ей приносили подарки: айфоны, драгоценности, а однажды подарили электрокар. На таких вечерах часто играли музыканты, которые публично выступали против режима. Подавали лобстеров, тарталетки с черной икрой, редкие итальянские вина. Незадолго до катастрофы Луча эти люди стали выглядеть счастливее – как если бы в их жизни все наконец сложилось и появилась цель.
Утром в день катастрофы Камилла лежала с миской черешни и «Темной башней»; шел первый месяц летних каникул. В обед ее передали водителю, чтобы отвезти на дачу. Та (вторая, другой бабушки) была размером с дворянскую усадьбу, да и вообще ей и являлась, находилась в районе Валдая.
– Я подхожу к главному. Я попадала в волну. И первая оказалась сразу такой. Я не знаю. – Камилла заплакала, как в тот раз, когда рассказывала про сон с баба-ягой. – Я ощущаю, будто делала все это я. Каждый момент, это все, это все всегда рядом. Будто это правда часть меня. И моей семьи. Что правда так.
– О чем ты?
Камилла рассказывала долго.
Она сидела в саду под вишней.
Почувствовала запах металла и пороха.
Шла по подземному коридору без окон.
– Здравия желаю, Максим Николаевич. – из двери показался мужчина в военной форме. – Пора?
– Да, – сказала Камилла – Максим Николаевич. – Заводите по одному.
За дверью уже вторую неделю коченела правозащитница и западная шлюха. Максим Николаевич перед посадкой указал убрать из камеры туалет, чтобы та мочилась под себя. Еще на первой встрече он сказал ей: «Если ты отсюда и выйдешь, то детей иметь не сможешь никогда». В следующей камере сидел контрабандист, который возил в ГДР порножурналы. Уже неделю, каждый день в три часа дня, Максим Николаевич подключал к его пенису электроток – взбодрить, так сказать, и без всяких журнальчиков.
Сейчас же он ждал, что в кабинет приведут старика, еще одного предателя Родины. Мразь собирал данные о воинских частях и передавал их из Эстонии в Финляндию с помощью коротких волн. Наши борцы из службы Крестьяниновой уловили сигнал. Старика задержали и мигом, точнее, «Туполевым», ха-ха, доставили в Москву. Максим Николаевич никак его не поприветствовал и начал первый допрос. Мразь – напуганный, взъерошенный, с подтеком около правого глаза – уселся на стул.
– Ты мразь и ничто, даже не никто. – сказал Максим Николаевич-Камилла. – Ты совершил самое худшее. Предал страну, мать свою, мразь.
– Не ты, а вы. И я никого не предавал.
– Ты мразь. Мразь.
– Я не делал ничего, что вы мне вменяете.
– А давай, мразь, я посмотрю документы. Там все зафиксировано. – Максим Николаевич приоткрыл пальцами папку, лежащую на столе. Он обожал этот момент: переворачиваешь шершавый зеленый уголок, всего лишь бумага, а за ней столько силы, которой можно уничтожить в пыль любого. Особенно прелестно, когда – человеческое достоинство.
– Это все неправда. Да, у меня есть передатчик. Но никаких секретов я не транслировал.
– Передавал и транслировал, мразь. Отрицаешь?
– Отрицаю.
– Хорошо, мразь. Встань.
Максим Николаевич – Камилла подошел к старику и ударил его в живот, под сердце. Старик закричал и упал. Камилла ударила старика ногой – туда же. И еще разок, на всякий случай.
– Ты ничто, мразь. Вставай.
– Можно воды?
– Не можно, мразь. Вставай.
Старик несколько раз глубоко вдохнул и выдохнул, облокотился на руки и колени, встал.
– Передавал данные? Американцам? Тебя расстрелять мало, мразь.
– Нет.
– Ты мразь.
Максим Николаевич – Камилла ударила его в живот. Старик упал и потерял сознание.
Постучал в дверь. Двое крепких сотрудников зашли в комнату, взяли предателя под руки и ноги, вынесли.
На следующий день старика привели в другую комнату, в центре которой стояло кресло с кожаными наручниками. Его усадили, привязав руки. Когда Максим Николаевич – Камилла зашел в комнату, старик сидел с закрытыми глазами.
– Просыпайся, мразь. Передавал данные?
– У меня был передатчик. Но передавал только музыку соседним деревням. У меня там брат живет. И все.
– Ты мразь и ничто. Как и твой брат-сообщник, тоже мразь. Знаешь, что с твоей семьей будет? Сын поступил в университет? Нет, теперь поедет на Новую Землю служить.
– Потому что армия – это наказание?
– Ты мразь, ты ничто.
Максим Николавич – Камилла подошла к старику, закатала рукав рубашки и, не протерев спиртом, воткнула шприц с сульфозином ему в плечо. Старик затрясся, на лице проступила боль, глаза закатились, он мгновенно вспотел. Он очнулся через минуту или около того.
– Больно, не надо.
– Ты мразь и ничто, понял?
Камилла остановилась и посмотрела на Мишу.
– Я сочувствую… Жаль, что ты в таком оказалась. – сказал он. – Это дерьмово.
Он обнял ее покрепче.
– Спасибо, но самое… – Камилла запнулась. – Самое ужасное, что этот Максим Николаевич – мой дедушка. Тот же самый дедушка, который учил меня ездить на велосипеде, а летом на даче готовил мне сырники на завтрак. И мы ведь знаем, что такие галлюцинации – всегда про правду и то, как действительно происходило?
Миша проснулся ночью, около двух. Хотелось подышать. Он вышел из комнаты и увидел из коридорного окна, что началась метель. Фиолетовый свет превращал ее во что-то совсем невероятное. Все пространство осветилось, мерцало, дрожало.
Миша поднялся на крышу института. Туда, где они так много тусили в последние месяцы. Как Алёша с Настей пробираются по лесу в сторону Уральской России? Когда они теперь увидятся? Вообще – увидятся ли? Алёша на прощание сказал, что каждому нужно держаться своего пути. И Миша понял, что брат уже совсем вырос. Мальчик открыл дверь на лестницу на крышу и услышал тарахтение. Он сразу узнал звук: так же звучал трактор в деревне, где они с Алёшей жили после катастрофы Луча. Миша подошел к краю крыши. Так и есть: трактор.
Тот не по-тракторному быстро ездил по мухоморным полям, уже успел выкорчевать часть мухоморной преграды. Миша попытался разглядеть, кто сидит за рулем, но тот ездил слишком далеко, да еще и метель. Миша рванул к двери, спустился обратно в НИИ. Пробежал по пустым коридорам до основного зала, дернул рубильник тревоги. Завыла сирена. Миша подумал: сейчас все проснутся, одни начнут эвакуацию, другие быстро разберутся с трактором и дырами в защитных полях.
Он вернулся на крышу. Трактор уже уехал. Поле было уничтожено. Земля на месте мухоморов засветилась фиолетовым. Послышалось шуршание и бурление. Из-под земли быстро, очень быстро начали прорастать деревья. Луч наступал.