Питер курил табак Pueblo в желтой упаковке, в семь утра исчезал из квартиры, а возвращался около пяти вечера в сером рабочем костюме с пятнами белой краски. Покупал оливки в турецком магазине – я украла у него пару штук из большой банки. Знал толк в вине – в холодильнике стоял рислинг не из районного супермаркета. Дверь в свою комнату, бывшую мою, он оставлял открытой, так принято в основном в немецких коммуналках. Это одновременно и означает доверие к соседям, и создает ощущение более открытого пространства. Как-то раз я что-то у него спросила, и он пригласил меня войти. Пока он искал то ли скотч, то ли ручку, я рассмотрела его комнату повнимательнее, чем в прошлый раз. Кроме подрамников и холстов, я заметила картонные коробки, раскрашенные под немецкий аналог хрущевок, стопку модного журнала про искусство Monopol, книги по психологии, маленького Будду, пристроившегося рядом с бутылкой безалкогольного пива, рубашки всех оттенков голубого и две пары ботинок – одни, видимо, для работы, тоже в краске, а другие, будапештеры, – парадные, почти новые.
Мой берлинский быт – несколько книг, все на русском языке, платья из секондов, три пары обуви, все по берлинским меркам парадные, а по московским – на каждый день. У меня нет шкафа, и моя жизнь на виду у каждого, кто проходит по моей комнате от двери до балкона. Я не обросла вещами, только впечатлениями и тревогами, сложенными в воображаемый рюкзак, который все время ношу с собой. Отсутствие барахла дарит легкость, но не дает мне осесть. Я могу хоть завтра переехать в другую комнату, квартиру, страну. С этой квартирой меня мало что связывает, ну, может, кроме новых воспоминаний и контракта.
Питер возил всю свою жизнь с собой, и даже пять минут, проведенных среди его вещей, рассказали о нем больше, чем он сам за все то время, что мы были знакомы.
По вечерам он сидел перед ноутбуком или читал газету на балконе. Как все немцы, Питер постоянно пил чай с мятой или с фенхелем, иногда доставал вино и приглашал Анну и меня. В один из таких вечеров мы наконец-то разговорились. Я узнала, что он вырос в маленьком городке на юге Германии, там же открыл свой ресторан, а еще учился на искусствоведа и скульптора. Питер упомянул, что он получил диплом с отличием. Через семь лет ежедневной работы на кухне он решил, что с него хватит, продал все имущество, кроме винтажных тарелок, и переехал в Берлин.
Я смотрела на него и пыталась измерить его историю в годах. По немецким мужчинам невозможно определить возраст. Как будто на тридцатилетие государство присылает им волшебную таблетку, замедляющую любые признаки старения, и непонятно, тридцать два ему или сорок два.
Питер спросил меня, чем я занимаюсь. Я ответила, что готовлюсь к невнятному будущему, но не стала утомлять его лишними подробностями. Работаю в кино девочкой на побегушках, пишу пресс-релизы, стою между продюсером и режиссером, чтобы они не убили друг друга. Транскрибирую тексты. Рассказываю истории за еду.
Он улыбнулся и сказал, что раз только за еду, то он что-нибудь приготовит. Истории требовать не стал.
Питер резал овощи на одинаковые ломтики, на кухне не суетился, у него, в отличие от меня, ничего не горело и не убегало. Вода в рисе испарялась как по кулинарной книге, мясо покрывалось образцовой корочкой, соус из кокосового молока довольно булькал в кастрюльке. На кухне все подчинялось его движениям, было под его контролем. Я восхитилась, настолько талантливо он со всем управлялся и спросила, как у него так получается. Питер ответил, что это результат шестнадцати часов на кухне каждый день семь лет подряд. А еще, сказал он, еду нужно любить.
Так я поняла, что разница между нами не только в мастерстве, но и в отношении. Я воспринимала еду как средство, а он – как искусство.
Каждое утро птицы начинали сплетничать с рассветом все раньше. Это значит, что дата премьеры нашего фильма и вместе с тем конец моей практики становились все ближе. В офисе меня никто не замечал. Я приходила туда без пятнадцати десять, встраивалась в интерьер, как интерактивная кукла, в обед исчезала, а потом так же незаметно возвращалась и сидела до конца рабочего дня.
За три недели до этого я набралась смелости и прогулялась со своим режиссером, Симоном, до метро. Я сделала вид, что мне по пути, и спросила его про мои перспективы. «Ну… – начал он, слегка ускоряя шаг, как будто убегая от моего вопроса. – Шансов немного.
Но ты ведь молодая, сколько тебе лет, у тебя все будет хорошо».
Это звучало так, как будто молодость решает все проблемы, но на самом деле она лишь немного упрощает мне жизнь – у меня никого и ничего нет, мне не за что держаться и поэтому нечего терять.
Все знали, что я ухожу, но никто не говорил об этом вслух. Как-то уже вечером меня позвали в переговорку, где сидели мой косматый рыжий продюсер, Марко, Йенс, другой продюсер, вечно занятой и горящий на трех проектах, и глава нашей кинокомпании, Никлас, наверное, самый непроницаемый человек, которого я когда-либо знала.
«Ragno del cazzo»[3], – зло шепнул Марко.
Я посмотрела наверх – угол был заткан паутиной. Подумала, что вряд ли мне еще есть что терять, глубоко вдохнула и…
«У вас еще будут проекты, на которых я смогу поработать?» – выпалила я.
«Что?» – спросил Йенс, оторвавшись от экрана.
«Спрашивает, – меланхолично сказал Никлас, – Может ли она у нас еще на каких-то проектах поработать».
«А, – выдохнул Йенс. – Нет, таких нет».
«Да сейчас вообще непонятно, что с кино будет», – сказал итальянец.
«Да и не женская это профессия», – добавил Никлас.
Итальянец поперхнулся кофе.
«Ну… – сказал Йенс. – Нам правда нечего тебе предложить. Финансирования ждем».
«Попробуй, может, найти работу в рекламе… поработаешь в рекламе, опыта наберешься…» – сказал итальянец.
Я подумала: «Попробуйте сходить нахуй с моим российским паспортом».
Но вместо этого сказала: «Спасибо за честность. За опыт тоже спасибо».
«Да у тебя все будет хорошо, – сказал Марко. – Ты ведь молодая».
Жаль, что как строчка в резюме это не выглядит солидно.
Из офиса я пошла домой пешком. Духота, запах офисной мебели и наконец-то озвученного решения навалились на меня, будто я несла за спиной мешок с булыжниками, и теперь он будет со мной, где бы я ни находилась – когда завтра вернусь на работу, когда пойду на вечеринку, когда буду разговаривать с Питером на балконе.
Мое будущее стало уравнением со всеми неизвестными. Задачкой, где главным условием стало продлить себе вид на жительство. Всю мою школьную жизнь мы ругались с мамой по поводу моей тупости в математике, и иногда, не выдержав, она кричала: «Как ты не можешь понимать таких простых вещей?» Теперь я не могла огорчить маму своей глупостью, она бы стала волноваться. Я не стала спрашивать у нее, как решить эту новую задачку. Я должна решить ее сама.
Дома никого не было, я проверила. Дала себе полчаса на истерику, чтобы как следует прорыдаться. Потом открыла дверь на балкон, птицы уже уснули. Оказывается, и воробьи, и дрозды, и еще какие-то птички – жаворонки, сплетничают только по утру. Подумала, что мне делать дальше. Жить пока есть где, я попросила маму выслать триста евро, чтобы заплатить за квартиру. Объяснять всю ситуацию мне не хотелось, мама могла поддержать меня деньгами, но любые советы от моих женщин здесь бы не работали. И мама, и бабушка в свои молодые годы неплохо справлялись с внешними обстоятельствами – в двадцать один мама уже родила ребенка, обменяла квартиру и развелась с моим отцом, а бабушка не побоялась бросить престижную в то время работу учительницей и поступила в музыкальное училище на эстрадный вокал. Меня ждали временная безработица и нелегальное положение. Спрашивать у них, что делать, мне не хотелось, потому что они не могли ничего посоветовать, а я не хотела, чтобы они чувствовали себя бессильными.
На следующий день я пришла в офис и сразу отправилась в кабинет к Никласу, чтобы попросить два билета на премьеру фильма. Кого приглашать, я не знала. С Женей мы не общались. Моя близкая подруга Галя жила в Амстердаме, Павлина уехала в Россию на лето.
«Два билета – это много», – сказал Никлас, глядя в стол.
«А 450 евро зарплаты за сорокачасовую рабочую неделю, как вам кажется, много?» – спросила я.
Никлас цокнул языком и слегка покачал головой.
«Я могу на ступеньках посидеть, я уже видела этот фильм».
Он перевел взгляд со стола на меня.
«Ладно. Два найду».
Когда я пришла домой, Питер снова сидел на балконе. «Может, его?» – подумала я. Заварила чай, походила кругами по кухне, пока никто не видел, и спросила его, хотел бы он пойти. Хотя бы потому, что он выглядит как человек, знающий, как общаться с богемой.
«Спасибо за приглашение, но честно, я не то чтобы фанат документального кино. А когда?»
«Фанатом быть не обязательно. Можно быть дилетантом. Через четверг».
«Кажется, я работаю в этот день. Но, наверное, смогу».
«Буду рада», – сказала я.
После того, как позвать Питера, я предложила Гале приехать в Берлин, все-таки окончание ясного периода жизни и премьера фильма – это неплохие поводы, чтобы снова повидаться с близким человеком.
Мы пришли предпоследними. Все уже стояли в фойе и галдели, как маленькие птички в нашем дворе. На диване, развалившись сидел итальянец в белом льняном костюме, делал селфи и допивал бокал вина.
Всех позвали в зрительный зал. Питер не пришел. Но я все равно, как договаривались, села на ступеньки.
И через двадцать минут я вышла, потому что больше не могла смотреть этот фильм.
Из зрительного зала послышались звуки скворчания, как будто мама накрыла крышкой жареную картошку. Сто сорок восемь пар рук аплодировали после титров. Итальянец снова махнул рукой официанту, теперь он брал белое. Двери открылись, и через несколько секунд фойе наполнилось людьми, они, даже не останавливаясь, текли вниз по лестнице во двор, чтобы покурить и обменяться впечатлениями.
Галя и я встретились глазами. Мы взялись за руки и последовали за толпой.
Во дворе стояли красивые, молодые, хохочущие зрители, по-берлински одетые либо в черное, либо в темное. В своем платье с журавлями и на каблуках я выглядела немного смешно. В Москве я никогда не боялась наряжаться, потому что там сложно переборщить с роскошью. В Берлине принято одеваться так, как будто надел первое, что лежало в шкафу, и образ сложился сам собой, без твоих усилий. Подчеркивать, что ты старался перед выходом из дома, считается моветоном.
У ворот я заметила Питера, заглядывающего во двор. Он как будто бы тоже отличался от зрителей, хотя был и молод, и красив. Питер надел светлую рубашку, а его чистые ботинки коньячного цвета, казалось, сияли в темноте. Я отвела взгляд и потеряла его из виду, а он вынырнул из толпы в паре метров от меня.
«Погоди», – я успела схватить его за плечо.
«Аааа, привет! – сказал он, и немного смутился. – Извини, что на фильм не пришел. Не рассчитал время».
«Ничего, – ответила я. – Тут планируются танцы».
«Знал бы я, на что иду, нарядился бы поприличнее».
«Чистое, по берлинским меркам, это уже приличное».
Желающих потанцевать осталось немного. Продюсеры танцевали как стеснительные старшеклассники на дискотеке – очень хочется, но вроде бы как несолидно. Итальянец, весь в белом, походил на перевернутый костер – он извивался, а сверху упруго болталась копна волос.
Захотелось снять туфли на неуместно высоком каблуке, украсть из бара бутылку просекко и уехать отсюда подальше. Для меня время школьных дискотек и нетрезвых кинопродюсеров закончилось. Меня ждали разговоры на кухне или на балконе, музыка из переносной колонки и просекко если не из бара, то из ночного магазина.
На прощание я подошла к коллегам, чтобы обняться в последний раз. Каждый из них шепнул что-то вроде «у тебя все получится».
Да, ребята, только какие разные у нас с вами понятия о «все».
Домой мы шли втроем. Я пересказывала Питеру фильм и как мы его снимали. По дороге (а самые ясные мысли приходят ко мне на ходу) я подумала, что это еще не конец – да, у меня были работа и налаженная жизнь, с обязательствами и расписанием, но теперь все только начинается. Что еще есть два месяца лета, которые можно провести с удовольствием, без того, чтобы добывать из них пользу. Что еще осталось несколько дней до солнцестояния, когда ночи станут незаметными, а дни бесконечными. Вряд ли Берлин может предложить что-то лучше этого времени, ради которого мы терпим мерзкую, влажную, бесснежную зиму длиной в пять месяцев. На лето всегда высоченные ставки, и его мы вспоминаем целый год, когда не можем встать с кровати. За эти девяносто два дня хочется успеть все, чего не успел сделать за другие девять месяцев. Лето чувствует тяжесть возложенных на него ожиданий, и стоит только бессовестно начать у него что-то выпрашивать, становится безразличным и скучным. Но если сказать себе «будь что будет», может произойти что-то, что мы и представить себе не могли.
Впервые в жизни я проснулась официально безработной. Снаружи пискляво ругались дети – иди за мячом, да пошел ты, мудак, иди сам за мячом. Каждый раз, когда в твоем конкретном мире что-то происходит, нужно посмотреть за его пределы, чтобы понять, что в остальном мире не изменилось ни-че-го.
Галя и я бродили по городу, загорали на газонах, катались на велосипедах, говорили обо всем на свете, кроме будущего. Сидели на балконе, пили кофе, кроме нас в квартире никого не было. Питер уехал со своей подругой в Нидерланды и прислал фотографию булки с селедкой на фоне моря.
«Красиво жить не запретишь», – написала я.
Все признаки предательского волнения снова начали проявляться. Когда я получала от него смски, мне на секунду становилось сложнее дышать, однажды он мне даже приснился, мы гуляли по Трептов-парку, но он со стороны воды, а я по аллее. Его постоянно закрывали влюбленные, велосипедисты, женщины с колясками. Потом я отвернулась, и он появился передо мной. «Ну сколько можно уже?» – спросил Питер.
И я проснулась.
В наш последний день вместе я была беспокойной – грудная клетка горела, меня тошнило, я никак не могла избавиться от этого ощущения, и катала его на велосипеде, и залила бокалом вина, и прогулялась с ним еще десять километров. Любому чувству надо дать имя. Это не изжога. Кажется, я пропала.
«Кажется, я влюбилась».
«Ну здорово же», – искренне ответила Галя.
Теперь у этого есть имя, но, кажется, я не знаю, как теперь с этим жить.
Следующие пару дней я просыпалась, открывала документ с дипломом, вставала, чтобы походить по углам, варила кофе, рычала на компьютер и снова садилась печатать. У меня было двадцать страниц коряво написанного текста и еще столько же пустых.
Моя научная, насколько это возможно в университете прикладных наук, руководительница писала мне сочувственные емейлы, что я могу лучше, но никаких четких ориентиров не давала.
В центральной библиотеке Гумбольдского университета, единственной, куда я могла доехать бесплатно, то есть на велосипеде, книжных данных о том, как проходит финансирование документальных фильмов в Германии, практически не было. К тому же мне постоянно приходилось прятаться от смотрительниц, выгоняющих посетителей без студенческого билета.
Добрый день, Александра. Нет, Википедия не считается достаточным источником для вашей бакалаврской работы.
Научница ждала от меня академических успехов. Евро уверенно держался в районе ста. Мама спрашивала, не нашла ли я себе работу. «Я не могу работать легально», – написала я. Она парировала: «Ну, найди нелегальную».
Александра, все ваши предложения заканчиваются глаголами. На вашем месте я бы пока что повременила с изучением немецкого языка.
Вы бы не хотели оказаться на моем месте, думала я.
Питер вернулся так же неожиданно, как и исчез. Из сумки он достал карамельные вафли и сувенирную упаковку табака. Ему нравилось все натуральное, органическое, и даже несмотря на то, что курил он редко, очень радовался своей покупке. «Хочешь попробовать?» – спросил он. «Можно, но давай посмотрим какой-нибудь фильм». «Ты знаешь какую-нибудь комедию?»
Я ответила, что слышала про фильм «Залечь на дно в Брюгге», говорили, что он смешной.
Мы по очереди сделали пару затяжек. «Ну и удобрения на этих органических фермах», – подумала я, чувствуя, как в глазах заискрилось, а веки потяжелели. Мысли крутились, как в центрифуге. Я не очень любила эти спецэффекты, но разделила с ним остаток самокрутки из вежливости. Все-таки Питер так радовался.
Я открыла глаза, когда пошли титры.
«Это, по-твоему, комедия?» – спросил Питер, его голос доносился как будто бы с потолка.
Я хотела что-то ответить, но вместо этого закрыла глаза. А утром тихонько ушла к себе в комнату.
Через неделю Питер позвал меня в один бар, где играли музыку с винила. Не техно, не электронику, а что-то простое и любимое, типа фанка.
Долго мы в баре не задержались, там даже никто не танцевал. Мы решили поехать в клуб, где тоже играли фанк. Все было прилично. Мы пили шоты и танцевали, не разговаривая. Я чувствовала себя на своем месте, оторванной от письменного стола, от страха оказаться нелегалкой, живущей на улице. Все стало неважным. Мне двадцать один год, я умеренно пьяна, и все, что у меня есть, – это пятнадцать евро и немного сил, чтобы танцевать до конца вечеринки.
Когда мы, потные и уставшие, выпали из дверей клуба, на улице уже светало. Домой мы поехали на такси. Я почувствовала его руку едва касающейся моей коленки, но ничего говорить не стала. За окном мелькали районы, которые я исследовала только на велосипеде, машина везла нас на восток. Солнце аккуратно поднималось из-за домов, но этот день как будто бы еще не кончился.
Я предложила пятнадцать минут посидеть на мосту Ландверканала. Мы взяли по утреннему, точно лишнему пиву и смотрели, как под нами парами плывут лебеди.
«Типа моногамные», – отметил Питер.
Обсуждали отношения, моногамные и полиаморные, он сказал, что относится скорее ко второму типу. Я рассказала, что была влюблена в своего друга, и что уже столько времени прошло, мы даже не целовались.
«Это сколько же ты мужчин отшила, пока живешь в Берлине?»
Я промолчала.
«Список надо было вести?»
«Если кто-то тебя не любит, то глупо для них меняться. Так они никогда не полюбят тебя, только то, что ты пытаешься им продать».
Он отпил пива и сказал: «Ты мне сразу понравилась. Но я сомневался, что это взаимно. Жизнь слишком коротка, чтобы стараться произвести первое впечатление».
«Согласна. Но в этом городе все равно каждый третий художник. А ты выглядел так прилично для наших мест, что это было даже подозрительно».
«И ты мне тоже понравился», – добавила я.
«Интересно, а через двадцать лет здесь будут плыть лебеди?» – спросил Питер.
«Встретимся вот здесь, в 2035 году, 12 июня на этом же мосту, пивка попьем. Посмотрим».
«Посмотрим».
С каждым днем я чувствовала нарастающее напряжение, какое бывает между влюбленными людьми. Я спрашивала себя, почему не могу быть равнодушно вежливой, встречая его в коридоре, и почему, когда я его вижу, мое сердце снова меня предает. Он не был похож на мужчин, в которых я привыкла влюбляться – спокойный, взрослый, занятой. Мы жили в одной квартире, и когда он позвал меня поужинать в ресторане внизу, я не могла найти ни одной отговорки, чтобы не провести с ним время. Меня бы спас его переезд, но, кажется, он не спешил искать квартиру. Меня вот-вот раскроют, но бежать некуда, его комната прямо у входной двери.
Как-то он сказал, что поедет на Балтийское море, чтобы помочь другу построить небольшой домик. Я пожелала ему хорошей дороги, пока он шарил в поисках ключей, и перед выходом мы оба замялись, не понимая, стоит ли нам обниматься на прощание. Питер махнул рукой и сказал: «До скорого!»
Дверь закрылась.
Внизу на улице лаяли собаки, в баре на углу звенели бокалы, кричали дети. Я сварила последнюю пачку макарон и написала Никласу: мол, не могли бы вы, пожалуйста, если вас не затруднит, составить мне, мммм, фейковый договор о том, что я буду бесплатно работать у вас три месяца.
Следующие два дня я провела в квартире и в полном ужасе.
Звякнул телефон.
23:14.
Питер: «Мы тут в пробке стоим, в Бранденбурге. Если ты не ляжешь спать, можем до бара прогуляться».
Дыши. Ух. Дыши.
23:16.
Я: «Можем».
Дверь открылась около часа ночи. Питер снял свою униформу, оставив в коридоре облако строительной пыли, прошел через мою комнату, не включая свет, и стал скручивать самокрутку в темноте. Я не знала, что сказать, и смотрела на него, стоя в дверном проеме. Через затяжек пять я увидела искры от потушенной сигареты. В этот раз табак был не органический. Питер подошел ко мне и спросил – пойдем?
Мы зашли в бар, куда ходили в прошлый раз. Взяли по вину. Питер спрашивал меня про мое будущее. Про прошлое спрашивать не стал.
Коснулся рукой моей коленки.
«Случайно, наверное», – подумала я.
И спросила: «Я уже месяц никак не могу набраться смелости спросить тебя, сколько тебе лет?»
«Тридцать девять, – ответил Питер. – А тебе? Неприлично спрашивать, но ты первая начала».
«Двадцать один».
«Oh, shit».
Из бара мы вышли в районе четырех утра.
Питер и я пошатывались, то ли от алкоголя, то ли от волнения или усталости. Стало совсем светло, мы шли по пустым улицам, как будто больше никого в Берлине нет, кроме чирикающих птиц.
«Зайдем еще в один?» – предложил Питер.
Силы для еще одного пива уже закончились, но я не хотела идти домой, ложиться спать и просыпаться завтра. Сегодня все было настоящим и имело значение. Завтра неизбежно наступит, что-то упростит и сгладит. Жгучее сделает привычным, важное – обыкновенным. Сегодня заканчивалось, но это все еще сегодня, и я не хотела с этим расставаться.
«Зайдем».
Наскребла мелочи на пиво. Питер закатил глаза, денег не взял и пошел на бар. Я откинулась на спинку стула и прикрыла глаза – а зря, потому что мгновенно начала проваливаться в сон.
Несколько минут мы молчали, по чуть-чуть пили пиво и слушали, что происходит вокруг нас. За стойкой мыли посуду и считали чаевые. У нашего стола появился мужик, такой сухонький чернокожий дед. Он спросил:
«Я присяду?»
Мы оглянулись вокруг. Никого нет.
«Садитесь, конечно».
«Как ваш вечер?» – спросил дед.
«Прекрасно», – ответила я.
Он обратился к Питеру. «Это что, твоя девушка?» – спросил дед.
«Нет», – замялся Питер, не глядя на меня.
«А че так?» – поинтересовался дед, откинувшись на спинку стула, и отхлебнул из фляжки.
За окном начали чирикать воробьи.
«Посмотри на нее, ты ей нужен», – сказал дед, кивнув головой в мою сторону.
«Нужен же?» – обратился он ко мне.
Как тут отрицать, когда меня фактически вселенная к стенке приперла и сказала – время сознаться.
Я кивнула головой и сделала еще глоток.
«То-то же. Разбежаться всегда успеете, а сойтись… Это еще постараться надо», – с философским видом сказал дед и икнул.
Я поймала взгляд Питера и едва заметно кивнула головой в сторону выхода. Он медленно моргнул, что на кошачьем языке значит, что волноваться не о чем, а на человеческом «я понял, уходим».
«А я сейчас не одна это видела?» – спросила я.
«Не одна. Я тоже видел».
Последний отрезок дороги до дома – одну улицу и два перекрестка – мы шли молча. Больше всего было неловко молчать на перекрестках.
Я разулась, швырнула босоножки в угол. «Ну что, позавтракаем? Будем слушать музыку?»
«Музыку послушаем, – улыбнулся Питер. – У меня».
Приобняв, он мягко направил меня в сторону своей комнаты вместо кухни, и сказал: «Komm», что в немецком значит и «да ладно тебе», и «иди сюда».
Воробьи замолчали. Весь мир замолчал.