Моя первая зима в Берлине оказалась гораздо мрачнее и холоднее, чем я ожидала. Матово-стальное небо, набухшее от влажных облаков, и скупой свет газовых фонарей, часто включающихся уже после заката воображаемого солнца, задавали депрессивный тон всему городу. Вместо снега, неспособного удержаться на улице дольше дня, шел мелкий ледяной дождь, утягивающий за собой в ливневые решетки все насыщенные цвета. В Финляндии пусть темнело и рано, но несколько дневных часов город заливало солнце, а ночью метель кутала его в пелену. Берлин же стоял продрогший, хмурый и нагой.

Коллеги на работе сказали, что хоть так и будет всегда, но пережить первые два месяца – уже победа. «Каждый спасается, как может, – сказал мне режиссер, когда мы пили кофе в перерыве, – кто-то предпочитает суп из мухоморов, а кто-то – витамин D». «А ты что предпочитаешь?» – спросила я. Он ответил, что пьет антидепрессанты и уезжает на море под Новый год. «Десять дней смотришь на море впрок, – сказал режиссер. – Потом в почтовом отделении берешь открытки с красочным видом, закрепляешь эффект, и жить становится легче».

Вместо моря и открыток я выбрала свидания. Я скачала тиндер, загрузила пару фотографий и свайпнула Тома вправо. Через несколько дней мы сходили на свидание в бар, и вот встретились еще раз.

После моего нелепого объяснения в чувствах к Жене я не рисковала ходить на свидания во второй раз, я их саботировала – то не оставил чаевых, то улыбка, как у маньяка, то ниже меня ростом. Я убеждала себя в том, что хочу влюбиться, но оказавшись перед новым молодым человеком, сочиняла повод, чтобы уйти – соседка забыла ключи, надо покормить кота, мне завтра рано вставать. Но Том оставил щедрые чаевые, скромно улыбался, и я была ему по плечо. А еще он как будто ничего про себя не придумывал, и мне пришлось следовать его примеру. Я поймала себя на желании увидеть его еще раз, и, может быть, еще раз? В Берлине не принято признаваться, что ты хотел бы новой встречи, и тем более, что ищешь любви. Писать об этом в приложении для знакомств – черная метка. Том в Берлине год, я шесть месяцев, и вот мы сидим напротив друг друга, он мне нравится, и я его боюсь, и, кажется, он боится меня тоже. Вдруг мы влюбимся, но в разных людей? Ни он, ни я не знаем, сколько таких свиданий у нас запланировано до конца недели.

Мы потягивали джин-тоник, и после второго я поймала себя на мысли, что у него красивые, длинные ресницы. Том пригласил к себе выпить чаю, сказав, что живет недалеко. Возвращаться домой пешком не хотелось. Мы шли по набережной Ландверканала, по самой дорогой части восточного Кройцберга.

Крыши старых домов уже начинали застраиваться пентхаусами, а стоимость аренды расти. Я задала ему самый важный берлинский вопрос – сколько он платит за квартиру. Он назвал цифру в три раза больше моей. «Это налог на роскошный вид?» – спросила я. Проходя мимо кустов, я услышала шорох, а у воды кто-то громко рыгнул. «Нам сюда, за калитку», – Том тронул меня за плечо и повел в сад.

Если на первом свидании Том излучал легкость, то на втором в его красивом голосе появились нотки безысходности. Большую часть времени Том проводил дома, днем работая сисадмином, а по вечерам записывая музыку. «Клубная тусовка, – сказал он, – не располагает к близким отношениям. Я всегда поражался тому, как люди знакомятся в клубе, и потом у них что-то завязывается. Это как сходить в кино на свидании, или в музей. Вы почти не разговариваете и изучаете друг друга по шагам, пройденным от картины до картины, по вздохам в кинотеатре, по сжатой ладони в твоей руке».

Я не знала, что ответить, потому что на меня всегда шикали смотрители в музеях. Том продолжил:

«Мне нравится смотреть, как люди меняются в танце и как я могу изменить их движения, создать ритм. Ты сразу же видишь отклик и понимаешь, говно твой трек или нет. На моей основной работе нет отдачи. Ну настроил ты ноутбук дизайнеру, ну глава отдела маркетинга не может что-то распечатать. Они относятся к тебе вежливо, но приходят к тебе только с проблемами. На танцпол люди приходят не за этим, а за свободой. И я могу эту свободу им дать, даже если мой сет длится всего час».

Он спросил меня, люблю ли я техно. Я смутилась, но честно ответила, что нет, не люблю, и, чтобы сменить тему, попросила долить мне кипятка в кружку. Пока он суетился на кухне, я разглядывала его книги – «Glamour of Grammar» для писателей, селф-хэлп литература «The Art of Not Giving a Fuck» и энциклопедия по уличному граффити. Я подумала, что тоже не представляю, где люди завязывают близкие отношения в реальной жизни. Не на работе, не в клубе, не в музее – но где-то же должны собираться те, кто не нашел своих людей.

Мы сидели на полу почти напротив друг друга, пили чай. Я прислушивалась к его квартире – в коридоре стрекотала лампа, трубы, уходящие от батареи в потолок, гудели, играла спокойная музыка. Том включил плейлист «Звуки для растений» – наши чашки бесшумно приземлялись на ковролин. Обнявшись, мы еще долго лежали на полу. Он прикрыл глаза, но не приставал ко мне, что тоже было удивительно для Берлина. Чем дольше я с ним находилась, тем больше понимала, что не хочу с ним спать. Вряд ли я умру с ним от скуки. Я просто его не заслуживаю и не хочу втягивать его в игру, где он будет для меня привлекательным, только если будет дружить со мной, изредка заигрывая и сводя меня с ума.

Когда я проснулась на полу, мы оба были в одежде. Ночь расступилась, сад за окном посветлел. Том лежал, повернувшись ко мне спиной, мою руку он выпустил. Я постаралась бесшумно встать, оглядела его комнату, не забыла ли я чего, и заметила на полу валяющуюся визитку с его именем и фамилией. На обратной стороне я написала «спасибо за чай», тихо закрыла входную дверь и все равно пешком пошла домой.

* * *

В мою дверь постучала Анна. «Ты спишь? – спросила она. – У нас будет гость. Сабина, кстати, тоже здесь. Приходи завтракать».

Раздался звонок домофона, шаги, щелкнул замок, через открытую дверь загудел лифт, послышался мужской голос. Я замерла, но когда звуки переместились на кухню, вышла в ванную, кое-как причесалась и умылась. Кажется, порядок.

Я открыла дверь, и все замолчали. На месте, которое обычно занимала я, спиной к окну, сидел мужчина лет тридцати пяти, с прямой спиной и темными волосами. На нем была голубая рубашка, а шею обвивал летний шарфик. «Немец», – подумала я. Сабина и Анна махнули рукой, мол, садись к нам.

«Здрасьте», – сказала я по-немецки.

«Привет», – ответил мужчина.

На нашем кухонном столе, где в основном Анна и я ели макароны или гречку с соусом, появились блины, белая спаржа и открытая жестяная банка с непонятным мясом, напоминающим что-то среднее между тушенкой и паштетом.

Я осторожно потрогала содержимое банки ножом, как будто проверяя, живое ли оно. Гость перехватил мой сомневающийся взгляд. «Это леберкезе, вкусная штука, – сказал он. – Меня Питер зовут».

«А меня Саша», – ответила я, не отрывая взгляда от банки.

Анна пояснила, что Питер пришел в гости, так как ему нужно срочно съезжать с мастерской и он хочет снять у нас комнату.

«О, мастерская, прикольно, – сказала я. – Вы чем занимаетесь?»

«Я – художник».

По моему лицу невольно проскользнула улыбка. «Как каждый третий в этом городе. Смотрите, из нас только Сабина не живет в Берлине, вы как раз третий получаетесь».

Питер вежливо улыбнулся и спросил, чем занимаюсь я.

«Я – ассистент продюсера».

«Совсем другое дело, – отозвался Питер и иронично покачал головой. – Хотите чаю?»

Леберкезе оказалось съедобным, блины – фантастическими. Не знаю, какой он художник, но готовит отменно, подумала я.

«Извините, я сегодня еще не ложилась, – сказала я, вставая. – Пойду».

«Танцевали до утра?»

«Нет, молчала с техно-диджеем, – ответила я. – Приятно было познакомиться».

Следующую вылазку на кухню я совершила в районе четырех дня. На кухне сидела Анна. Она спросила меня, как я отнесусь к тому, что Питер у нас поживет.

«Пусть тогда переедет в мою комнату, а я перееду в гостиную, там есть балкон», – сказала я.

«Но Питер как раз туда хотел», – ответила Анна.

«Если он платежеспособный, пусть возьмет мою комнату, она побольше».

«То есть ты за?»

«Наконец-то мужик в доме будет. Лампочку в коридоре вкрутит».

Стоит ли говорить, что все время, пока Питер жил с нами, лампочка в коридоре так ни разу и не зажглась.

* * *

Меня разбудил грохот. На часах – семь утра. Я проползла от матраса до двери, чтобы посмотреть, что происходит – неужели Анна вернулась из отпуска? – и увидела Питера. Он открыл дверь своими ключами и заносил коробки в мою бывшую комнату. Я оделась и вышла, чтобы поздороваться. Питер начал быстро говорить по-немецки, не давая вставить ни слова, я ждала, пока он договорит, и утвердительно кивала головой. Не поднимать же руку, как в школе. Когда он замолчал, я сказала: «Ты знаешь, Питер, это все было очень интересно, но я, к сожалению, ничего не поняла, потому что у меня плохой немецкий. Переведи, пожалуйста». Он улыбнулся и сказал, что ему жаль, что он приехал так рано и, судя по всему, меня разбудил. «Я перееду сам только через две недели, вещи пока тут побудут, без меня». Окей, ответила я и пошла собираться на работу.

Чем он занимался, оставалось загадкой: уходил засветло, на кухне появлялся редко, в основном сидел в своей комнате за приоткрытой дверью. Как-то раз мы столкнулись с ним у раковины, и он слегка возмущенно спросил, почему у нас такой беспорядок, мы же девочки. Я ответила, что если ему не нравится, он может убраться сам. Питер хмыкнул и ушел.

Утром я вскипятила чайник и налила себе воды в чашку. Сделав первый глоток, я почувствовала химозный вкус лимона. Как герой чеховского рассказа, который по ошибке выпил керосин, я представила себе, как моя могила покрывается зеленью, а над ней щебечут птички…

«Есть кто дома?» – закричала я в панике.

Питер высунул голову из своей комнаты.

«Можешь понюхать ЭТО?» – дрожащим голосом спросила я.

«Ой, я забыл вылить лимонную кислоту из чайника, это от накипи», – сказал Питер.

«Какого черта? – заорала я. – И что, это ядовито?»

«Нет, но дальше я бы это пить не стал, – сказал Питер. – Ты сказала убраться – я убрался».

«Вот козел, – подумала я. – Но порядок навел хорошо».

* * *

Про Первое мая в Берлине я слышала много легенд, будто это праздник непослушания, но в рамках умеренной вседозволенности. Говорили, что ежегодный протестный марш из глубины района Нойкёльна до Кройцберга всегда заканчивается дракой с полицейскими и бесконтактным обменом стеклянных бутылок на слезоточивый газ. Отделения банков и ювелирных магазинов на улице, где идет шествие, на всякий случай забивают фанерой витрины – выйдет дешевле, чем ставить новое стекло или оттирать граффити. Местные жители увозят машины в соседние районы, создавая парковочный коллапс – если автомобиль подороже, он легко станет жертвой, принесенной на костер революции. Весь конец апреля город и активисты соревнуются в первомайских плакатах – управа зовет всех на уличный фестиваль с домашней едой и концертами, а организаторы марша требуют выходить на улицы в знак солидарности со всеми, кто выйти за себя не может. Коллеги, мои основные путеводители в городском досуге, посоветовали либо прибиться к какой-нибудь веселой компании, которая если не позовет на рейв, то сама его организует, либо провести этот день в лесу, что они и планируют.

Желающих пойти со мной не нашлось – Женя не взял трубку, Павлина сказала, что вместо революции выбирает наконец-то опустевшую библиотеку. Я поехала к станции Хермпанн-платц, где через несколько часов марш должен был завернуть из Нойкёльна в Кройцберг и где, по моим ощущениям, происходило все самое интересное.

Улица Коттбусер-штрассе, уходящая от Херманн-платц к одному из центров города, а в Берлине их как будто бы несколько, всегда полна злых людей – водители ненавидят велосипедистов, велосипедисты ненавидят всех. Но в этот день сюда пришли молодые люди: они стояли, сидели, танцевали на проезжей части. У каждого пятого за спиной была переносная музыкальная колонка. В основном все пили из горла игристое вино Rotkäppchen с отчетливой ноткой этилового спирта, очень напоминающее «Советское шампанское», которое продавщица тайком продавала нам перед школьной дискотекой, или самое популярное среди панков пиво «Штерни». Изредка раздавались крики: «Скажем капитализму – нет!», но для настоящего протеста было еще слишком рано.

Я прошла мимо очереди к пожилой турчанке, торгующей лахмаджуном и бёреками. Сзади нее висел плакат «Никакой революции на голодный желудок». Из подъезда выходили молодые ребята с железными подносами и собирали мусор вокруг столика.

Побродив между захмелевших и как будто бы счастливых прохожих, я думала, что, наверное, мне стоит поехать домой – в одиночестве становилось неуютно, как будто бы я пришла на вечеринку без приглашения. К тому же, едва солнце скрывалось за тучами, резко начинало холодать. Я почувствовала чью-то руку на плече и увидела Эйлин, мою бывшую однокурсницу из Финляндии. «О боже, это ты?!» – не сдержавшись, крикнула я. Мы обнялись, и она представила меня своим друзьям – молодые, приветливые люди, чьи слегка раскрасневшиеся лица украшали блестки.

«Ты чего, одна тут?» – спросила Эйлин. Пока я лихорадочно думала, признаться ли ей, что я не нашла себе никакой компании, она снова приобняла меня и сказала: «Да и неважно. Хочешь с нами погулять?»

Я была так счастлива и удивлена ее появлением, как будто она фея-крестная, которая зовет меня на настоящий панк-бал. «Да, я очень хочу! Но мне надо зайти домой переодеться. Напиши, где вы будете через час».

Транспорт уже не работал, и домой я шла пешком, окрыленная своим случайным избавлением от одиночества. В уверенности, что дома никого нет, я распахнула входную дверь, распевая «Take me out», и осеклась, заметив фигуру Питера за письменным столом. Он сидел в сумерках, не включая свет.

Я надела зимнее песочное пальто и поставила турку с кофе на плиту, чтобы взбодриться перед выходом. Может быть, у соседа есть что-то покрепче, подумала я, он ведь выглядит взрослым. У взрослых всегда есть что выпить.

Мы с Питером почти не разговаривали, не из-за неприязни, просто и он, и я приходили домой с работы в разное время и почти не пересекались в общих пространствах. Я видела, что он покупает продукты в турецком супермаркете, и после него на кухне всегда оставался приятный запах чеснока, лука и оливкового масла.

Я постучала в приоткрытую дверь. Питер сидел спиной к двери и сказал: «Ага», не прекращая печатать. Я выдержала паузу, чтобы посмотреть, какой стала моя комната – в ней появилось столько вещей, сколько я, наверное, не успела бы нажить за годы. Серые коробки из строительного магазина, подрамники, бумаги стояли у стен. Через несколько секунд Питер повернулся ко мне, посмотрел на меня рассеянным взглядом, и я пожалела, что потревожила его, таким он выглядел серьезным и уютным. Человек занимался делом, а я пришла спросить про выпить.

«Привет, – сказала я. – Не помешаю?»

«Нет», – Питер улыбнулся.

«Что дома сидишь?»

«Даже не знаю, нет настроения куда-то идти».

«Может прозвучать странно, но у тебя нет чего-нибудь выпить?»

«Выпить есть, – сказал Питер. – Вот тут», – и указал на серый пластмассовый ящик из строительного магазина.

Он встал и загремел бутылками. «Виски устроит?» – спросил Питер, не поворачиваясь.

«Вполне», – ответила я и услышала шипение кофе на плите.

* * *

В детстве, когда мама по утрам собиралась на работу, она всегда варила кофе. Молола зерна на визгливой электрической кофемолке, ставила турку на плиту и уходила сушить волосы или одеваться. Каждый раз, услышав шипение кофе на плите и характерный запах сгоревшей гущи, она в три прыжка преодолевала расстояние от самой дальней комнаты до кухни, чтобы убрать его с конфорки.

В старших классах я начала варить себе кофе сама и только тогда поняла, что он должен не убегать, а только слегка приподняться над поверхностью турки. Это стало моим первым открытием во взрослой жизни.

* * *

Питер принес бутылку и две рюмки на кухню.

«Колы нет».

«Ладно, давай так. Ты будешь?»

«Уф, без колы? Ну давай».

Мы чокнулись, глядя друг другу в глаза. Удивительно, что когда весь город танцует и кутит, Питер сидит дома за письменным столом, как будто сегодня обычный рабочий день. Я хотела спросить его, чем он занимается, но постеснялась. На мгновение мне захотелось остаться дома и поболтать с ним, таким уютным и серьезным он показался, в отличие от всех, кто праздновал Первомай. Но меня уже ждали мои новые приятели, поэтому я сказала себе, что нужно познакомиться с ним по-человечески. Я осушила виски, долила холодной воды в кофе, чтобы выпить его быстрее, и пошла собираться. Питер стоял в дверном проеме своей комнаты и смотрел, как я суечусь, а я бормотала себе под нос – губная помада, где кошелек, где ключи.

«Удачи на поприще революции», – улыбнулся Питер и закрыл за мной дверь.

Стопка виски приятно разлилась по телу, от горла до конечностей.

Следующие шесть часов я провела в компании Эйлин и ее друзей, которых я чудом снова нашла, несмотря на неработающую связь. Неожиданно посередине прогулки мы встали в очередь около какого-то сквота, и я с легким ужасом поняла, что мы вот-вот попадем на технорейв. Идти так рано домой мне не хотелось, не могут же чудеса так быстро заканчиваться. Но больше техно я ненавидела только лук.

Пока новые знакомые уходили в отрыв под стучащую электронику, я достала звукоизолирующие наушники и включила Дэвида Боуи. Наверное, слушая свою музыку в потной толпе, я могла бы претендовать на звание самого одинокого человека на этой вечеринке и в этом городе. Но, закрыв глаза и чувствуя тепло, исходящее от моих соседей по рейву, я впервые почувствовала себя пронзительно счастливой, принятой именно такой, какая есть, собственной героиней одного-единственного дня.

На прощание меня попросили одолжить билетик на метро для самокрутки, и вместо использованного я случайно дала новый. Когда я добралась до станции, поняла, что ни денег, ни проездного у меня нет. Я шла домой пешком, одурманенная звуками, крепленым вином и знакомством с людьми, с которыми у меня, кажется, есть что-то общее, хотя бы прекарная профессия и молодость. На светофоре я стояла чуть покачиваясь, будто готовясь взлететь над перекрестком, районом, городом и над неизвестностью, которая ждала меня через пару месяцев после окончания моего контракта. Где-то вдали звенели бутылки и шумел голос из громкоговорителя.

Когда я открыла дверь в квартиру, свет в комнате Питера не горел. Турка была помыта.

* * *

Наконец мы столкнулись на кухне, я одновременно жарила кабачки и варила гречку. Я уже знала, что на вкус будет не очень, но ничего другого в холодильнике не нашлось.

«Если хочешь, там еще есть», – я кивнула в сторону плиты.

Он опасливо посмотрел в мою тарелку и спросил: «И как, вкусно?»

«Ну… Пойдет», – ответила я.

«Хочешь, я что-нибудь нормальное приготовлю?» – спросил Питер.

Он сварил белую спаржу, запек картошку и сам сделал соус холландез.

Ели мы молча.

Гречку я выкинула вместе с кабачками.