Большую часть времени я проводила на работе – мы готовились к съемкам нашего фильма про разные арт-коллективы, очищающие помещения и людей от негативных воспоминаний. Мои коллеги вот-вот должны были отправиться в Москву снимать одну из таких групп, и я организовывала эту поездку. Они спрашивали меня – а это точно нормальная авиакомпания? Нормальная гостиница? Россия пугала их своей неизвестностью. Я успокаивала их и говорила, что они проведут лучшее время в своей жизни. Как только я забрала их паспорта с визами, менеджер арт-группы сообщила, что у ее лидера в момент подписания контракта закончились чернила в ручке…
Это знак, что в этот раз нам лучше воздержаться от работы с вами.
Продюсер откинулся на своем офисном стуле и сказал: «Не могу, середина дня, а уже так хочется напиться».
Я прошептала: «Ну, супермаркет открыт…»
«Александра, найди нам кого-нибудь еще. Может просто какую-нибудь арт-группу, которая изобразит обряд экзорцизма? У тебя есть креативные друзья?»
«Настолько креативных нет».
«Тогда попробуй хотя бы сдать наши билеты».
В ноябре выпал снег – коллеги сказали, такого почти никогда не бывает, и электрички начали ходить с перебоями. По дороге я зачиталась новостями: евро вырос до ста рублей. Теперь считать в магазине станет гораздо удобнее и больнее. Моя новая подруга Павлина, филологическая дива, учила меня немецкому языку в обмен на кофе и булочки. Два раза в неделю мы встречались в фойе библиотеки на Фридрих-штрассе. Я зашла через вращающуюся дверь и заметила ее. Мы сняли верхнюю одежду, я отряхнула волосы от снега, и, не сговариваясь, мы сказали: «Бля». Денег ни у нее, ни у меня не было – Павушка получала стипендию от московского университета, а я зарплату и стипендию, получалось примерно одинаково.
Павушка выглядела загадочно, будто обзавелась каким-то секретом. «Ты так хорошо выглядишь, ты что, с кем-то переспала?» – спросила я. А Павушка посмотрела на свои туфли и, улыбнувшись, сказала: «Да».
В этот вечер урока немецкого не получилось. Сначала мы хоронили рубль, потом купили маленькую бутылочку просекко, чтобы отметить ее интрижку с соседом. На прощание мы обнялись на морозе, но внутри было тепло – каждая из нас убедила другую, что мы справимся, а как иначе.
На работе я решила давить на жалость – попросила купить мне проездной под предлогом поездок в библиотеку. Мой начальник вскинул брови, но через два дня передал мне билет. Позже я пошла в его офис и объявила, что собираюсь поехать в Россию, но деньги есть только на билет в один конец. На самом деле мне просто не хотелось лезть и в и так похудевшую заначку. «Ну ладно», – сквозь зубы пробурчал продюсер. Все-таки моя рабочая сила стоит дешевле одного билета.
В моей жизни все было нормально, и это стало надоедать. Ни любви, ни приключений – снег, библиотека, офис. Коллега на работе отдал мне несколько билетов на концерт техногруппы, только почему-то места оказались сидячими. Новыми знакомыми я так и не обросла, поэтому позвала с собой Женю, с которым я познакомилась этим летом в Петербурге.
Женя несколько лет провел в относительно большом немецком городе, где, как он говорил, «увяз, поведшись на слишком легкие деньги», и работал в огромном айти концерне. Жизнь в городе Ш. в выходные замирала после восьми вечера. «От моего дома двадцать минут пешком до леса, где Шиллер читал друзьям своих „Разбойников“, хотя я жил в центре», – сказал он при нашей первой встрече. Он уговорил свою компанию перевести его в берлинский офис и, как и я, переехал сюда этим летом.
В день нашего знакомства, когда мы ехали в шестерке «Жигулей», я заметила, что он так витиевато говорит, как будто начитывает аудиокнигу.
Мы часто виделись – первые месяцы, таскали то мои, то его вещи с одной временной квартиры на другую, ходили на джаз-вечеринки в прокуренные клубы без вывесок, и иногда он брал меня в гости к своим друзьям. Как и Женя, они все были лет на пять-десять старше меня, жили в светлых квартирах со свежим ремонтом и скрипучим паркетом и приносили к столу вино дороже десяти евро за бутылку. В такие вечера я в основном молчала, опасаясь проговориться, что бывшая съемщица моей комнаты забрала свою кровать и теперь я сплю на полу на матрасе, а десять евро для меня – цена не гостинца, а продуктовой корзины на день.
Наши встречи давались мне тяжело, потому что других мужчин в моем окружении не было, и влюбляться в единственного друга, убеждала себя я, просто неразумно, но это не помогало. Он держал меня на вежливом приятельском расстоянии, отвечая на бытовые вопросы, но и не подчеркивал, что между нами ничего не может быть. Когда мы оказывались рядом, мое бессовестное сердце билось как сумасшедшее, лицо и уши вспыхивали без разрешения. Переписываться с ним стало мучением, я размышляла над каждым предложением, пока оно не становилось выверенным и деревянным. Я записывала наши прогулки в памяти, чтобы потом несколько дней подряд сгорать от стыда за то, какая я зажатая, душная и теперь уже совершенно непривлекательная. К моему облегчению, мы виделись все реже, потому что скрывать свои бестолковые чувства стало практически невозможно. В последний раз, когда он позвал меня гулять, с ним была девочка из Москвы, с которой он познакомился в тиндере. Мы провели вместе часа три, потанцевали в клубе, выпили по пиву, и возвращаясь домой, оглушенная этой встречей, я думала: «Интересно, почему он думает, что так можно?»
А с другой стороны, почему нельзя?
Набирая сообщение, я отчитывала себя за то, что до сих пор не могу успокоиться, и не хотела его звать. Но пригласила – билеты же пропадут.
После концерта Женя вызвал такси, оно почему-то оказалось грузовым. Женя сел спереди, остальные сзади, а я держалась рукой за кузов между передней и задней дверью и о чем-то задумалась. Женя сказал: «Поехали» и захлопнул дверь.
С моей ладонью внутри.
Руку прожгла дикая боль, но вместо того, чтобы заорать, я почему-то очень спокойно сказала: «Открой дверь, пожалуйста». «Какую дверь?» – переспросил Женя. «Вот эту дверь», – сказал таксист по-русски и перегнулся через него, чтобы ее открыть.
«Пошевели пальцами», – сказал Женя. Я пошевелила. Он выдохнул, вроде не сломано. «Ты че, хирург?» – подключился таксист. «Нет, – ответил Женя, – я просто Ремарка начитался».
Рука и особенно мизинец начали ныть так, что захотелось заплакать, а ситуация была смешная, и улыбаться тоже хотелось. Но нельзя. Мы вышли из машины, и Женя сказал, что я заслужила коктейль. Лучше бы я как-нибудь по-другому его заслужила.
Мы зашли в бар, и я спряталась в коридоре между двумя залами. Электрический ток в пальце усилился, и мне стало не только больно, но и жалко себя. Какая же ты идиотка, подумала я. Женя принес мне коктейль, я отпила из него и засунула в лед палец, чтобы холод заглушил боль. Через день я сделала рентген – трещина. Мне выдали пластиковый чехол для мизинца, как для мини-банана, и посоветовали ездить на метро.
Дома меня ждала незнакомка неопределенного возраста – может быть, лет шестидесяти. Она представилась Сабиной и на ломаном английском сказала, что поживет со мной вместо Анны пару недель. Сабина работала режиссером в театре, пила только травяные чаи, ходила исключительно с прямой спиной, и когда я горбилась, она хлопала меня по спине и говорила: «Mein Schatz, du bist Karaleeva»[2], с таким выражением, что только совсем дурочки, вроде меня, не могут понять таких очевидных вещей. Она спросила, что у меня с пальцем, я ответила что-то вроде: «побочный эффект несчастной любви». Думала, что она что-то скажет, но она промолчала – заварила чайник мятного чая и поставила Генделя через колонку на кухне. Мы пили чай при свете одной свечи, снаружи падал мокрый снег, и во всем мире ничего не происходило.
За пару недель до Нового года Женя написал мне смс с приглашением потанцевать. Я погладила палец и написала: «Денег нет». «Деньги не проблема, просто приходи». Я долго скакала перед зеркалом, мучаясь с выбором платья, и в итоге пошла в самом простом. У клуба Lido Женя стоял не один, с ним была пара улыбчивых незнакомцев, я даже не запомнила их имен. Как только мы вышли на танцпол, похожий на зал в провинциальном ДК, его приятели исчезли в толпе, и мы остались одни. Неожиданно, что в городе, где танцуют практически только техно, столько людей пришли плясать под блюз.
Танцевать при Жене было все равно, что говорить по-английски с носителем. Нет никаких четких правил, но я все время думала о том, как глупо выгляжу, что делать с руками, как двигаться ногам. Будто, оказавшись в воде, я разучилась плавать. Несмотря на платье и зимние колготки я ощущала себя голой. Можно ли танцевать так, чтобы тебя полюбили? Что вообще нужно сделать, чтобы тебя полюбили? Он потянул меня к себе и сказал, что научит меня делать волну.
Почему в детстве я не боялась танцевать? Да, все видят, но им все равно. Каждый думает о своем и про себя, и какая разница, как я танцую.
Женя похвалил меня и предложил выпить. На баре заказал две водки. Веселые люди пьют водку? В моей семье водку пили только грустные мужчины.
Мы стояли очень близко друг к другу, и эту близость надо выдержать. Как говорят психологи, «побудьте с этим», – а мне очень хотелось исчезнуть. Из клуба, из Берлина, из своего тела, – я влюбилась в человека, потому что толком ничего про него не знаю, потому что он не подпускает меня к себе, это и сводит меня с ума, заставляет дрожать, краснеть и млеть перед любым человеком, который ничего ко мне не испытывает.
Я сказала, что мне нужно пойти подышать, потому что знала: в этом клубе есть курилка. Вышла в одном платье, а там декабрьская берлинская ночь. Подняла глаза вверх, увидела звездное небо и надпись на соседнем доме – Fickt Euch Alle – буквально «ебись все конем».
Голос со спины спросил, как дела. Женя принес еще две стопки водки, как он выразился, чтобы согреться. Нормально дела, сказала я, и выпила оба шота из его рук. Женя крепко обнял меня и пропел на ухо: «Girl, don't fall in love, it could be dangerous».
Он предложил поговорить. Я уже знала, о чем, и поэтому перехватила инициативу.
«Если я тебе сейчас кое-что скажу, я больше не смогу с тобой общаться».
«Сможешь».
«Ну я это, влюбилась в тебя». Села на корточки, и с этой перспективы он казался еще более недосягаемым. Он тоже опустился на пол и на мой уровень откровенности и начал говорить такие правильные и нужные слова, очевидно, прописанные в методичке по ликвидации последствий неуместных признаний в любви.
Что это все от лукавого – check.
Что это пройдет – check.
Что если бы это была на самом деле любовь, то ее было бы проще отпустить, – check.
Что если бы мы начали жить вместе, ты потом увидела бы, какой я еблан, – кажется, этого в методичке не было.
Мы сидели под звездной декабрьской ночью на мокром дощатом полу, а сверху серебряной краской сияла надпись «Ебись все конем». Женя еще не знал, что мне не впервой прибиваться к скучающим молодым мужчинам, проявлявшим ко мне любой интерес кроме романтического, за это я их и любила. За то, что давали мне надежду и ничего от меня не хотели, кроме дружбы. Они давали мне трепет внутри и ухающее сердце, сами того не зная, ничего для этого не делая. Эти влюбленности – как учебные тревоги, без пожара, только его репетиции, где нет ни чувства, ни обязательств, ни ожиданий. Единственное условие – не надо взаимности или отвержения, нужно просто все оставить как есть. Если бы он сказал «Да, я тоже тебя люблю», я была бы как те люди, что звонят в входную дверь и предлагают поговорить о Боге. Они привыкли, что им отказывают – «Спасибо, нет», – а если кто-то соглашается, уверена, они удивлены, что кому-то это интересно.
Он помог мне подняться и отвел к себе. Следующие шестнадцать часов мы смотрели клипы на проекторе, с перерывами на поспать и поплакать, ели быстрорастворимую лапшу и вареные яйца, пили вино.
В семь вечера следующего дня я собралась ехать домой. Мы попрощались, как будто этого разговора и не было, но я знала, что все, что могло случиться, уже случилось. Меня разочаровал не его отказ, а что меня раскрыли. Он не виноват – это я облажалась. Это я подошла к нему слишком близко.
Поезд вез меня из тьмы в тьму, от Жениного дома к моей станции. Я заметила молодую пару – оба в пушистых дубленках, тепло одетые, похожие на воробьев. Девушка в грубых ботинках дремала на плече у взъерошенного молодого человека, и его рука касалась ее руки. Взглянув на них, я подумала, что когда-нибудь такое может произойти и со мной. Вдруг я полюблю, все же нуждаясь в ответном чувстве.
Выходя из вагона, я решила, что пора разрешить себе сходить на свидание и посмотреть, что из этого может получиться.
Осторожно, двери закрываются. На этой станции я еще никогда не выходила.