Утром я поехала на Александр-платц забирать ключи от квартиры, которую я сняла на первый месяц. Мы договорились встретиться с моим новым соседом Паулем под «Часами мира» в двенадцать, но кроме меня, я насчитала на площади еще трех девочек с чемоданами, а все взрослые мужчины с темными волосами в радиусе километра могли оказаться Паулем. Я подошла к парню, курившему неподалеку, и сделала жест, которым просят зажигалку. Он посмотрел на меня, на мой чемодан, затушил сигарету об асфальт и спросил:

«Ты – Саша?»

От неожиданности я потеряла голос, поэтому кивнула.

Его лицо осветилось улыбкой. «А, ну супер, – сказал он. – Я – Пауль».

«О, а я тебе как раз пишу в мессенджере».

«А у меня вот», – сказал Пауль и достал кнопочный телефон.

Он повел за собой в сторону девятиэтажек, от московских они отличались только плиточной облицовкой. Мы прошли во дворы с гаражами-ракушками и оказались как будто бы не в центре Берлина, а в спальном районе. Мы вошли в подъезд одного из таких домов, в нос ударил знакомый запах линолеума, дерматиновых дверей и дешевой краски для стен. Как и в Москве, они тоже были выкрашены в цвет влюбленной жабы.

За первую неделю мы успели подружиться. Он рассказал, что ему двадцать семь, родился в Берлине – как оказалось, коренных берлинцев в городе живет немного. По воскресеньям он ездил на обед к родителям, живущим в небольшом доме на границе с городом, недалеко от аэропорта Шенефельд. В эту квартиру он переехал лет шесть назад, чтобы наконец-то начать самостоятельную жизнь.

Пауль на долгое время стал единственным человеком в моем окружении, который не работал в офисе – закончил училище на механика и посменно работал на фабрике, собирал какие-то батареи. К креативному классу он относился скорее с недоумением, не понимая, зачем девушка из Москвы поехала в другую страну работать за пятьсот евро в месяц в каком-то кинопродакшене.

Как-то раз он не выдержал и спросил – для чего мне это нужно? «Неужели в Москве нет компаний, где можно зарабатывать больше? Тебя не пугают сложности или то, что ты будешь одна?» Я оторопела от бестактности и точности его вопросов и ответила, что, конечно, это все авантюра, но когда еще, если не в двадцать один, разбивать коленки о первые трудности вместо того, чтобы спать в наколенниках под родительским крылом. Я оказалась в Берлине, потому что дала себе обещание поехать куда угодно и ни от чего не отказываться, посмотреть, как живут другие люди, понять, чего я хочу, что могу. В Москву всегда можно вернуться, но я не хочу жить, чувствуя, как мою талию оттягивает страховочный трос.

Я спросила его, жил ли он когда-нибудь в другом городе. Он сжал губы и покачал головой.

«Домой пошли, сегодня „Герта“ играет».

* * *

Первый переезд – это прыжок в воду, когда не умеешь плавать. Я очень часто слышала от немецких коллег выражение jemanden ins kalte Wasser werfen[1], что значит поручить сложное задание непрофессионалу или неопытному человеку, подвергнуть кого-то испытанию. После школы я уезжала из Москвы, будучи домашним цветком в горшке. Когда родители посадили меня в поезд, мама сдержанно волновалась и говорила, что я как Юрий Гагарин, первый человек, покоривший космос, имея в виду, что я первая в нашей семье, кто покорит заграницу. Я чувствовала себя не как Гагарин, а как Лайка, запертая в космическом корабле без возможности вернуться назад, воющая в иллюминатор от ужаса и неизвестности. Конечно, я могла бы вернуться обратно в Москву, пойти в вуз на год позже моих одноклассников, но это означало оказаться позади, не справиться с первыми трудностями. Когда в свою первую снежную финскую зиму я приходила домой из института и пялилась в потолок, я много думала, что и как скажет мама. Я боялась, что она не разозлится или расстроится, а разочаруется во мне. Злость и грусть временны, а разочарование, как винное пятно, можно вывести, но след все равно останется.

В холодной воде мне пришлось многому научиться – конвертировать рубли в евро, думать на иностранном языке и сразу же отвечать на нем, освоить сослагательное наклонение и прочие вежливые тонкости, чтобы моментально не прослыть хамкой, запоминать имена и новые маршруты. Не все получилось сразу – первые полгода я онемела и общалась с однокурсниками только письменно, находила убежище в своей комнате, Москве и книгах. К весне ко мне вернулся голос, пропали желание исчезнуть и страх переспрашивать, если что-то неясно. Снова выглянуло солнце. На поезде в Москву я теперь ехала без желания остаться. Мне хотелось доказать себе, что смогу пройти этот путь сама. Я бросила себе этот вызов, и я же его приняла.

Во второй раз вода оказалась чуть теплее. Уехав в Нидерланды по обмену, я сразу после заселения в квартиру купила велосипед, сим-карту, съездила в «Икею» и посетила барахолку. Знала, сколько примерно денег у меня останется до конца недели, подучила словечки на английском, чтобы освоиться в компании таких же студентов по обмену, обзавелась друзьями и абонементом в библиотеку.

В третий раз я действовала, как во второй. Поехала на блошиный рынок в Мауэрпарке, нашла черный блестящий велосипед с гравировкой «Амстердам» и, влюбленная в него, даже не стала торговаться, отдала шестьдесят евро. Мне показалось, что это знак – предыдущий велосипед тоже был стареньким голландцем, может, он принесет мне удачу? Я не подумала о том, что он может быть краденым или сломанным, просто положилась на знак, который сама себе придумала. Счастливая, я вышла из парка, держа его за руль, села на пружинистое кожаное сиденье. Спустя несколько перекрестков стало ясно, что у велосипеда плохо схватываются тормоза. Когда я вернулась, рынок уже закрывался, и на месте, где я его купила, уже никого не было.

По дороге домой внутренний голос ругал меня за непроницательность и наивность, за желание довериться знакам вместо того, чтобы выяснить, что нужно знать, если покупаешь велосипед с рук. Еще мне нужно было объявить Паулю, что через несколько дней ко мне приедет бабушка и что она будет жить с нами неделю. Я предложила ей навестить меня попозже, через месяц-два, как только найду постоянную квартиру, но она была непреклонна – «Сашенька, ну как ты там одна, в большом городе, я тебя так не оставлю».

Пауль сидел на кухне, пил копеечное пиво «Штерни» из бутылки и снова курил за столом.

«Слушай, ко мне приедет бабушка, она поживет у нас? Неделю».

«Что, прямо здесь?» – спросил Пауль.

«Нуда, а что?»

«Да ничего. Ну ладно», – сказал Пауль. А потом переспросил: «Что, прямо из Москвы?»

Меня всегда поражало, что европейцы считали, что Москва – это где-то очень далеко, хотя лететь было столько же, сколько, допустим, в Мадрид, два с половиной часа. Иногда дорога от дома до аэропорта могла занять столько, а то и больше. Пишешь кому-то, что вылетаешь, а встречающий говорит: «Ладно, буду выезжать».

«Прямо из Москвы».

«Cheers», – Пауль поднял вверх бутылку «Штерни».

«Спасибо, я не хочу. Но cheers».

«Точно, это не тебе».

Я легла в кровать и размышляла, где ремонтировать велосипед и во сколько это обойдется. На общественный транспорт денег не было, ездить зайцем я побаивалась, поэтому выбор стоял между ходить везде пешком, ездить на велосипеде со сломанными тормозами и копить на новые. Пока зарплата не пришла, я решила рисковать.

У меня оставалось чуть больше трех недель, чтобы придумать, куда съехать. Я встретила бабушку в аэропорту, мы крепко обнялись, как будто не виделись не десять дней, а целую вечность. Бабушка постоянно спрашивала меня, куда мы едем, как я живу, чем я питаюсь, а главное – чем мы будем заниматься. Я ответила, что с ее приездом питаться я буду лучше, а что мы будем делать – я не знаю. Хотя, конечно же, я знала.

Галину Борисовну, мою бабуленьку, было сложно удивить студенческим бытом – она двадцать лет проработала в Театре оперетты и объездила весь Восточный блок с гастролями, от вахтовых поселков в тайге до Чехословакии. Бабушка поздоровалась с Паулем своим отработанным «Хэллоу», потом потребовала пива и чипсов и весь день мы провели дома, валяясь на жесткой кровати из палет. Это было почти как на даче, когда за окном тает лето, а ночи становятся глубже и холоднее. Больше бабушка не заставит меня провести день за синтезатором, разучивая новую программу для музыкальной школы, и не скажет мне приходить домой до наступления темноты. Я приду сама, прижмусь к ее маленькому, сухому телу, обниму ее как можно крепче и прошепчу, как сильно я ее люблю, и как я рада, что она здесь, со мной, в другой стране, но мы все также близки, как и прежде.

Утром я объявила, что мне нужно искать новое жилье, а это значит – ходить на просмотры.

«Но я не уверена, что нам стоит ходить вместе», – сказала я, опустив глаза.

Бабушка поджала губы. «Почему это мы не сможем? А что я тогда буду делать?»

Ее расстроенный голос пристыдил меня.

«Ладно, давай смотреть вместе. Только говорить буду только я, а ты будешь производить хорошее впечатление».

Так моя восьмидесятилетняя бабуленька и я начали ходить на просмотры квартир, на берлинском сленге «кастинги». Потенциальным соседям я писала о том, что я young professional, легкая на подъем, общительная, уважаю порядок и личное пространство. О зарплате практикантки и о том, что я приду не одна, умалчивала.

Мы ходили знакомиться с людьми, которые никогда не станут моими соседями, и весело тратили свое и чужое время. Я знала, что это все безнадежно, но не могла обидеть мою бабуленьку. В конце концов, она приехала сюда развлекаться. Когда мы заходили в очередную квартиру, она стояла за мной с понимающим видом, улыбалась и изо всех сил производила хорошее впечатление. Я, в свою очередь, как будто играла в театре, не зная слов. Не извиняться же, что я пришла не одна, и стоит ли объяснять, почему не предупредила заранее. Не знаю, что я бы сказала, приди моя будущая соседка на просмотр с бабушкой. В конце «кастинга» мне говорили, что у них есть еще кандидаты и что они непременно со мной свяжутся. Мы спускались вниз по лестнице, бабушка брала меня за руку и утешала: «Все будет хорошо, тебя выберут», – но я знала, что стану не соседкой, а смешной историей, рассказанной на новоселье.

Производить впечатление молча бабуленьке быстро надоело, ей хотелось общаться. С Паулем они разговаривали жестами. Он знал два слова по-русски, она три по-английски, я в эту дипломатию не вмешивалась. Как-то она залезла в холодильник и спросила:

«Сашенька, а где молоко? Мы же его вчера покупали».

«Ну, его, наверное, Пауль выпил. Мы вчера купили молоко, он сегодня принесет».

Бабушка нахмурилась и покачала головой.

«Сашенька, девочка моя. Я уже видела одну попытку построить коммунизм, но ничего хорошего не получилось. Так что пусть он купит свое молоко, а наше не трогает».

Я сбегала в магазин и купила три пакета молока, чтобы не разжигать классовую войну. И взяла два пива у Пауля, чтобы потушить гнев моей бабули.

* * *

Бабуля уехала, оставив после себя две кастрюли котлет. Я ела их три дня подряд, на завтрак, обед и ужин. Начались дожди, на велосипеде ездить стало сложнее. Тем временем в моей компьютерной игре открывались новые районы и новые персонажи.

Пара из модных молодых людей, желающая не только найти себе соседа, но и разнообразить досуг

Классический пианист со взглядом психопата, потребовавший от меня разуться до порога и ревностно смотревший, чтобы я ничего не касалась в его квартире

Девушка, живущая в двухкомнатной квартире с собакой и попугайчиком и сдающая комнату без окна

Компания молодых людей, предложивших мне выпить водки в ю утра, еще даже до того, как я сказала, что я из России

Коммуна художников, где мне сказали, что ищут кого-то, кому не надо рано вставать на работу, потому что они любят покутить в будние дни

Парень лет тридцати, невероятной красоты, предложивший мне жить бесплатно в его квартире в обмен на то, что он будет моим рабом

Группа студентов, устроившая мне устный экзамен по философии, потому что для них это было важнее, чем любовь к мытью посуды

Программистка из Испании, на чье объявление я откликнулась спустя десять минут после публикации

Пока я ехала по последнему адресу, дождь ненадолго прекратился. Уже неважно, какая будет квартира, есть ли там ремонт и что за человек моя соседка. Если ей безразличны мои взгляды на философию, а в комнате хотя бы есть относительно чистые стены и стиральная машина, пусть эта квартира будет моей, ну пожалуйста.

Я посылала Вселенной тысячу сообщений, как если бы писала смски бывшему возлюбленному после бутылки вина.

Услышь меня.

Дай мне шанс.

Я почти в отчаянии.

Хозяйку звали Анна, она провела мне тур. Квартира – обычная, комнаты три, одна будет гостиной. Я спросила ее, приходил ли кроме меня кто-то еще. Она покачала головой.

«Тогда, – спросила я. – Как насчет того, чтобы я въехала в сентябре?»

Вселенная снова пожалела меня. Пока я пересекала Шпрее, я шептала, что не подведу ее, не догадываясь, что Вселенной все равно, где, на что и с кем я буду жить. Нужно не подвести себя, а Вселенная как-нибудь справится.

На кухне было накурено больше, чем обычно.

«Я, блядь, не понимаю, что мне делать со своей жизнью», – сказал Пауль.

«Попробуй начать со слова привет», – улыбнулась я.

«Пфф, ну, привет».

«Что случилось?»

«Делаю налоговую декларацию. Хочу уволиться с работы. А твои как дела?»

«Замечательно, – сказала я. – Комнату нашла, так что съеду к концу месяца».

«Geil. Ну и где, сколько?»

«В Нойкёльне, 430 евро».

Пауль театрально подавился сигаретным дымом.

«Это что, мало или много?» – спросила я.

«Mein Gott, конечно, это много, вы откуда это берете вообще. В Нойкёльне!»

Пауль не догадывался, как сильно устарели его знания о рынке жилья в Берлине. Он жил в пузыре коренного берлинца, где квартиру все еще можно было снять за копейки или, в худшем случае, переехать обратно к родителям. Сидя на прокуренной кухне в блочной девятиэтажке, я слушала, как Пауль сокрушается, во что превратился его город и как даже пару лет назад было дешевле.

«Нойкёльн, твою мать…»

Так я впервые узнала, что Берлин уже не тот, что раньше. Теперь это знаете и вы.

* * *

Тридцать первого августа я снова взяла свой огромный чемодан и отвезла к Анне. Почему-то эта квартира перестала быть подарком судьбы, теперь мне казалось, что я совершаю ошибку. У Пауля я чувствовала себя еще немного туристкой, а здесь я подписала бессрочный контракт, и это обязательство навсегда. Комната сдавалась без мебели. Я стояла посередине четырнадцати метров гулкой пустоты. «У меня ничего нет, и неизвестно, когда будет» – эта мысль ударила хлестко, как пощечина. Я оказалась не готова к самостоятельной жизни.

У Вселенной я ничего нового просить не стала, только подзаработать немного денег. Через пару недель я нашла маленький фриланс бильд-редактором, открыла банковский счет, прописалась в квартире и съездила с начальником в «Икею». Я доверилась себе и Берлину, вопреки страху неизвестности, и решила, что надо принять этот вызов – попробовать осесть, никуда не сбегая.

С новой зарплаты я купила себе горчичное мужское пальто и сводила себя в Пергамский музей. На следующий день он закрывался на многолетнюю реконструкцию. Спускаясь по его ступенькам, я посмотрела на здание, уже затканное строительной паутиной, и сказала: – «Давай встретимся через пять лет. Посмотрим, как мы будем выглядеть».