Мне пять лет. Зима, бабушка забрала меня с танцев, и мы идем от метро до дома. Отец идет с нами, как тень, я этого не помню. Бабушка рассказывала, что всю дорогу – три перекрестка и две улицы, – я делала вид, что не замечаю его, и только у подъезда закричала «Папочка!», как будто бы он только что появился.

Мне шесть лет. Отец ведет меня в кино на «Историю игрушек» в гостиницу «Пента» на Олимпийском проспекте. Сеанс еще не начался, и отец курит у входа в зрительный зал. Он всаживает бычок в светлый песок напольной пепельницы, устроенной так, чтобы не было дыма. Мне так нравится ее исчезновение, что я засовываю ладонь вслед за ней. Отец злится, и так я впервые вижу его настоящим, а не воскресным отцом. Он отправляет меня мыть руки, они пахнут потухшим табаком, как кошачьей мочой. Мы смотрим кино, он отвозит меня домой, дальше я снова ничего не помню. Мне семь лет. Меня приняли в музыкальную школу, и я хожу в подготовительный класс, чтобы меня взяли в художественную. Каждое воскресенье меня привозят к деду, он учит меня рисовать. За окном идет снег, а у двери на кухне лежит его угрюмый огромный ротвейлер, Бетка. Я не понимала, зачем мой дед завел такую страшную, злую собаку, потому что в отличие от нее дед добрый и красивый.

Бетка ревнует меня к деду и оскаливается на меня с рыком, стоит мне к нему приблизиться. Дед утешает ее – мол, хватит, ну что ты, – и уходит в кладовку за мольбертом. Следующий час мы рисуем голубого зайца, точнее дед рисует, а я подаю ему краски, и иногда он легонько водит за кончик моей кисточки, как будто эта изящная линия моя. Потом он говорит, что у него кое-что для меня есть, и приносит алюминиевые тюбики с масляной краской. Дед разрешает мне выдавить немного на пластиковую палитру и рассказывает, что вот эта, похожая на горчицу, – золотистая охра, а сгусток цвета ночи – берлинская лазурь. «Ла-а-азурь», – повторяю я, это слово кажется мне таким же вкусным, как глазурь, и мягкая «р» тает на конце языка.

Меня завораживает, что краску можно потрогать и что она не растекается, как гуашь, а застывает, как пластилин. Я прошу показать мне еще, и он достает лимонный кадмий, газовую сажу и цинковые белила. На самом деле я не очень люблю рисовать, но мне нравится слушать голос деда и нравится к нему приезжать – он кормит меня колбасой, никогда не повышает голос, даже если мои линии косые, и учит меня непонятным словам, как будто создает наш с ним отдельный язык.

Мы съедаем по бутерброду и идем на заснеженную Петровско-Разумовскую аллею на прогулку с Беткой. Следующий час она в центре его внимания, и почувствовав себя главной, Бетка даже разрешает себя погладить, хотя обычно она раздражена моим присутствием. Дома дед задергивает шторы, включает телевизор, и мы ложимся на узкий диван, чтобы посмотреть серию «Команды А». Ветка лежит на ковре, охраняя наш тихий час. Дед прерывает тишину и спрашивает: «Папа звонит?» Я отвечаю, что не звонит. Дед говорит: «Тогда я сам ему позвоню».

Меня не берут в первый класс художественной школы, не хватает техники.

На майские праздники дед умирает.

Отец не звонит.

Мне двенадцать лет. Отец снова появляется, но я больше этому не удивляюсь. Мы идем в книжный магазин «Москва» на Тверской, и среди всех книг почему-то покупаем мне адресную книгу в черной бархатной обложке. Мы гуляем по Москве и говорим о погоде, о книгах, он рассказывает про свою поездку в Тибет и путешествие в горы. Мы не говорим про деда и не вспоминаем прошлое. У меня много вопросов, но я не могу их задать чужому человеку. Тогда я спрашиваю его про девяностые, и отец рассказывает, как шел от метро до дома пять часов, потому что танки ехали по нашей улице к Белому дому. Я возвращаюсь домой и долго не могу уснуть.

Мне пятнадцать лет. Мы видимся раз в месяц, место встречи – у фонтана в торговом центре «Европейский». Отец приходит, и мы идем в «Шоколадницу», потому что оба не знаем, о чем говорить и что делать. В следующие разы мы ходим в кино, он берет на наши встречи своего пасынка, чтобы мы обсудили подростковые темы. На день рождения отец дарит мне маленький айпод, и единственная песня в нем – «It's the End of the World» группы R.E.M. Следующие пять дней, пока я не научусь загружать песни с компьютера на айпод, я слушаю эту песню на репите. And I feel fine.

Мне семнадцать лет. Мы встречаемся в Камергерском переулке, чтобы пообедать. Я опаздываю на встречу, отец злится. Он учит меня, как быть недоступной, чтобы нравиться мальчикам, постоянно курит и говорит мне: «Саш, ну выпрямись». Вместо прогулок по книжным магазинам мы катаемся на велосипедах по парку Горького. Мы оба знаем, что видимся раз в месяц, потому что так надо, а не потому что этого хочется. Когда мама находит у меня пачку без одной сигареты, она в сердцах кричит, чтобы я позвонила отцу и переезжала к нему. Отец не берет трубку. Мама не разговаривает со мной весь вечер, а утром говорит, чтобы я после школы немедленно шла домой.

Отец переехал на соседнюю станцию метро, и мы все больше отдаляемся друг от друга.

Мне девятнадцать лет. Я зачем-то разыскиваю в интернете своего сводного брата, который никогда не общался с нашим отцом, и решаюсь ему написать. На встречу со мной и братом отец приходит со своей новой женой Полиной. У нее белые кудри, голубые глаза – так я себе представляю греческую богиню. Полина раздражает меня приветливостью, она хочет со мной подружиться. Отец, брат и я – последние носители одной фамилии, рослые, крепкие, и когда мы говорим, кажется, что у нас один рот на всех. Греческая богиня от лица новой семьи дарит мне спортивный костюм, брат получает настольный гольф, чтобы развлекаться между совещаниями. Брат общается с ними так, как будто они знают друг друга всю жизнь. Теперь я ненавижу их всех, потому что отец снова нашел себе причину, лишь бы мне не звонить.

Мне двадцать пять лет. Отец исчезает и появляется чаще – его молодая жена Полина, которая, впрочем, скоро станет бывшей, поставила его перед выбором: либо он прекращает угрожать ей, что отправится в дальнее плавание, либо оформляет страховку на свою жизнь. Он звонит без предупреждения, чтобы рассказать о разводе или вспомнить что-то из его несуществующей армейской жизни: «Сань, никогда не говорил твоей матери, но я служил в Афганистане». Мама в свою очередь говорила, что отец резал бедро стамеской, чтобы его не призвали. Он жаловался на инфаркт, а через два дня сообщал, что собирается ехать пятьсот километров по таиландской пустыне. Я не была уверена, есть ли в Таиланде пустыни, и в его сообщениях буквы плясали и двигались, как лотосы, расцветающие на картине в кислотном трипе.

Мне двадцать семь. За день до закрытия границ в первую волну ковида отец возвращается в Россию и предлагает увидеться. По телефону он чересчур любезен – позвонил мне, чтобы узнать точное место встречи, и перед тем, как положить трубку, сказал: «Обнимаю». Я хожу кругами по Страстному бульвару, не решаясь спуститься в метро, потому что боюсь того, кто ждет меня внизу спустя столько лет после нашей последней встречи.

Мы никак не могли найтись – переходили по очереди с Чеховской на Тверскую, с Тверской на Пушкинскую. Телефон не ловил, вместо голоса я слышала только обрывки пикселей. Вернувшись на Чеховскую, я заметила мужчину в красной кепке и подошла к нему. Отец поднял голову, и я с трудом его узнала, настолько он стал на себя не похож. Мы поздоровались, но не стали обниматься. На эскалаторе из его рюкзака выпала чекушка – понимаю, я тоже волновалась перед нашей встречей. Мы зашли в «Шоколадницу» и заказали облепиховый чай.

Он три раза спросил меня, с кем я живу. Три раза спросил, где я работаю. Мы сидели практически у входа, как образцовые посетители, и каждый, кто заглядывал в стеклянную дверь, мог увидеть, как мы не знаем, куда себя деть.

Отец практически схватил за руку девушку, выходившую из кафе. «А вот это моя дочь, – сказал он с гордостью. – Сфотографируйте нас», – попросил отец и дал ей в руки свой телефон. Девушка смущенно улыбнулась и не стала нам отказывать. На снимке мы выглядели как два подростка – он, загорелый, морщинистый, с белыми как чеснок зубами, с серебряными волосами, и я, сижу в сером безразмерном свитере, который, кажется, ношу с выпускного класса, и смотрю в камеру так, как будто мне наступили на ногу.

Перед отъездом отец говорил, что уезжает от несвободы – офисной работы, большого, давящего города, тесного транспорта, – к свободе, и что для него свобода – в горах, в воде, в природе. Вернувшись, он снял комнату, нашел работу. В Москве, оказывается, тоже есть яхт-клубы, и теперь он там ремонтирует лодки. Вроде бы все как у людей, на работу к девяти, вечером домой. Собирается завести собаку.

Я сгорбилась и спряталась в свитер. Я всматривалась в его лицо, освещенное экраном телефона, и не могла поверить, что этот пахнущий виски молодящийся мужик с морщинами вокруг глаз, в спортивных очках – мой отец.

По Страстному бульвару куда-то торопливо шли люди. Мы опустились на каменную лавочку. Отец немедленно закурил.

«Ты меня любишь?»

«Я не уверена».

«Я что-то тебе сделал?»

«Да в том-то и дело, что, кажется, ничего не сделал».

Отец предложил напиться, чтобы снять барьер между нами. Я отказалась.

Я разозлилась – на себя, потому что не знаю точного ответа на его вопрос и не знаю, где его искать. На отца – потому что он позвонил мне, только когда вакантное место женщины в его жизни освободилось и ему захотелось услышать «Я тебя люблю». На нашу общую безалаберность и нечуткость, на умение вломиться в чужую жизнь и исчезнуть из нее, как будто так и надо, зная, что нам ничего за это не будет.

Мы обнялись, и я почувствовала запах табака, кожи и почему-то инжира. «Хорошо, что ты живой», – добавила я. Оттянула рукава свитера до середины ладони, развернулась и шагнула к метро.

Отец стоял посередине тротуара, и я чувствовала, что он смотрит на меня.

«Сань, ты меня любишь?» – заорал отец на всю улицу.

Я ничего не сказала. Я просто ушла.

* * *

Мне двадцать девять. Казалось, что ковид закончился и мир обязан удержаться в равновесии. Зимой я поехала в командировку в крупный немецкий город, на этот раз я работала в стартапе. Мне сняли гостиницу, и я лежала на чистых накрахмаленных простынях, щелкала по кнопкам на пульте вместо того, чтобы постараться уснуть. Случайно я наткнулась на один из каналов, где мужчины в серых костюмах кричали по-русски и угрожали навести порядок. Через неделю я собиралась лететь в Москву на мамин день рождения, и сердце наполнилось липкой тревогой. Верить в то, что они говорят, мне не хотелось – эти срывающиеся крики лились из телевизора десятилетиями, сил не хватит в них вслушиваться. Утром я проснулась до будильника, засунула зубную щетку в рот, открыла телефон и на мгновение забыла, как дышать и как читать. Люди в костюмах знали, о чем говорят.

Я вышла из гостиницы и направилась к офису по пустой улице. Февральский ветер неуютно забирался в рукава пальто, улица почему-то была пустая. Я оглянулась вокруг – здесь все выглядело, как и вчера: пустые пивные бутылки ждали под урнами на столбах, продавец шпети[7] курил на скамейке, пустые стаканчики, мусор – все лежало как будто на своем месте, а я шла и думала, как много людей знает или не знает, в каком мире мы сегодня проснулись.

Я позвонила маме и сказала, что, кажется, на ее день рождения приехать не удастся. Она сказала: «Это скоро все закончится, вот увидишь».

Я подумала: «Это никогда не закончится» и положила трубку.

* * *

За день до нашего путешествия к деду отец предупредил меня, чтобы я взяла с собой обувь, которую не жалко, и дождевик, обещали ливень. С утра я проверила прогноз погоды – солнечно, без осадков, плюс двадцать три.

Мы вышли с кладбища к станции, и отец закурил на ходу. На мое пальто опустилось несколько капель. Лужи покрывались мелкой рябью. «Вроде бы дождь не обещали сегодня?» – спросила я. «Да, я тоже утром смотрел, не было», – ответил отец и щелчком выбил остатки горящего табака из бычка.

По дороге он рассказал, как в Непале учил местных английскому языку, хотя сам его плохо знал. «Открыл ютуб, – сказал отец. – Да и получилось как-то». На платформе он снова закурил. Голос из динамика предупредил о штрафе в полторы тысячи рублей. Мы сели в электричку, и я поставила песню «It's the End of The World».

«Это я тебе показал?» – спросил отец.

Я кивнула.

«Как трогательно», – сказал он и смутился.

И тогда смутилась я.

«Сань, – отец повернулся ко мне, – тут такое дело. Я тут… Скоро уйду, наверное».

«Ты что, помирать собрался?»

«Понимаешь… там… короче! Комиссию я уже прошел. Осталось только подписать контракт».