Я не смогла на него посмотреть. За окном деревья слились в одну зеленую полоску.

«Зачем?» – севшим голосом спросила я.

«Понимаешь, Сань, я тут думал уволиться из яхт-клуба своего и на Эльбрус поехать инструктором, но там копейки платят. Тысяч тридцать-пятьдесят. В промышленные альпинисты думал пойти, да по возрасту уже не прохожу. А тут и деньги хорошие, и, ну это, мне не хватает адреналина, – отец виновато улыбнулся, как будто он не имеет к этому отношения. – Надоело в лодках копаться, работаю без выходных. Тошно мне».

Мама всегда говорила: «Твой отец может быть каким угодно, конечно, но он – хороший человек». Отец продолжал говорить что-то еще, что-то о том, что наступил момент, когда он нужен Родине, – а где ты был все те разы, когда был так нужен мне?

Как-то мы с бабулей шли из музыкальной школы, мне, наверное, было лет шесть, и по дороге мы встретили подростков, которые что-то жгли. Бабушка тянула меня за руку: Давай, пойдем, а я не могла оторваться от их действа. В районе живота резко потеплело. Одна из искр отлетела на мою пуховую куртку, и ее край охватило рыжее пламя. Бабушка сбила огонь то ли снегом, то ли своим пальто, окатила подростков мощной комбинацией матерных слов, взяла меня за руку и отвела домой, как ни в чем не бывало.

И вот я еду рядом с отцом, который на один день повел себя, как любящий родитель, способный проявить близость. Анни Эрно писала, что ее мать с деменцией – это девочка, которая никогда не вырастет, так и мой отец – это подросток, закупоренный в уставшем теле шестидесятидвухлетнего мужчины. И этот подросток смотрит на меня моими же детскими глазами, нарочно трясет надо мной рыжими искрами, куртка вспыхивает на мне и горит, горит, горит. Мне больше не шесть, мне двадцать девять. Отец разводит руками с виноватой улыбкой, и рядом нет ни бабушки, ни снега.

Я вспомнила, как девять лет назад мы оба собирались уезжать – я в поисках взросления, отец в поисках свободы.

«Может, лучше снова эмиграция?»

«Да чего я там не видел… Я хочу уехать туда не потому, что у меня все плохо…»

«А потому, что все слишком хорошо?»

Вместо ответа отец достал телефон и, отставив его на расстояние вытянутой руки, прищурился, стараясь что-то прочитать. Раньше он никогда так не делал. Впрочем, он еще ни разу не признавался, что ему не хватает просто быть человеком, дважды отцом и пятикратным бывшим мужем. Что недостаточно запомниться талантливым архитектором, молодым скалолазом, загорелым мореплавателем. Что человек, резавший себе бедро стамеской, чтобы не попасть в армию, теперь отказывается от свободы, чтобы его запомнили героем.

Он сказал, что хочет зайти на рынок, чтобы купить маленькую колонку на велосипед и складной нож. В магазине «Всё для охоты» отец общался с продавцом на равных и увлеченно обсуждал преимущества одних ножей перед другими. Когда мы зашли купить колонку, отец устало сел на стул и достал очки, чтобы скрыть свою растерянность, – он понятия не имел, что ищет, и необходимость выбора его тяготила. «Давайте эту», – сказал он, ткнув пальцем в одну из одинаковых коробочек. Отец долго искал наличные, потом пересчитывал их и у дверей рынка спросил меня: «Может, съездим ко мне в поселок? Чаю попьем». Я покачала головой.

В этот раз он не стал говорить, что мы, возможно, больше не увидимся. Я просто знала, что мы больше не увидимся. Мы оба это знали.

Мы молча ехали в полупустом вагоне, и я думала, что сказать ему на прощание. Он поднялся, чтобы обнять меня, и на секунду мне захотелось его ударить, чтобы он очнулся и передумал, папа, проснись, тебе шестьдесят, тебе не в военкомат, тебе на пенсию надо, ну придумай себе новый смысл, чтобы просто быть, не в военной форме, не рядовым, ты же всю жизнь ненавидел быть рядовым. Тебе кажется, что тебя это спасет, но тебя ничего не спасет.

Прижав меня к своей жесткой куртке, он прошептал: «Я хочу, чтобы ты уважала мой выбор».

На следующей станции я пересела на кольцевую, а потом поднялась в город. Шел ливень, вода текла по асфальту, лужи пузырились. Под козырьком станции метро «Октябрьская» толпились люди.

Не пережидая дождь, я шагнула на улицу и промокла насквозь. Дождевик был бы кстати, но не сегодня.