Берлинский Сенат опубликовал пресс-релиз, разрешающий нам видеться только по двое и с одним человеком. Конечно, никто не проверял, как строго мы следуем правилам, – все-нельзя, но если пользоваться здравым смыслом, то немножечко можно. Чтобы не сильно нарушать закон, мы встречались тет-а-тет, но с разными людьми, от кого заразиться было бы не жаль. Объятья стали ценнее, чем респираторы и медицинский спирт.

Все свидания проходили на улице – в первый раз домой никто не приглашает, кафе закрыты, перед выходом нужно надеть пять слоев одежды. Из диджеев, стартаперов и студентов берлинцы превращались в старшеклассников, у которых нет денег даже на кофе, и они катаются на общественном транспорте, чтобы узнать друг друга поближе.

Одновременно с ужесточением карантина я поглядывала на соцсети своих друзей из России, живущих нормальной жизнью. Их посты и фотографии вызывали у меня одновременно осуждение и зависть. Для них были открыты музеи, книжные, выставки, они могли видеться сколько угодно и даже танцевать на вечеринках. При этом цифры заболевших в Германии росли, а в России как будто бы так и оставались низкими.

Эти картинки накладывались друг на друга, создавая впечатление, что мы в Берлине небольшой группкой людей сортируем мусор на фоне экологической катастрофы. Нам важно было почувствовать себя хорошими людьми и вести себя так, как от нас этого ждут, – проявлять сознательность и сходить с ума в одиночку, в то время как все остальные уже в третий раз переболели гриппом вместе.

Я снова скачала тиндер и переставила локацию на Петербург. «Мне только посмотреть», – пояснила я сама себе. «Неубедительно», – ответил внутренний голос.

Выскочила фотография парня, чье лицо показалось мне знакомым. «Миша, 26 лет». Ну, допустим, вправо.

«It's a match!» – оповестило приложение.

Через пару сообщений я выяснила, что мы и правда виделись, когда нам обоим было по восемнадцать. Мы сверили какие-то эпизоды – вот мы до утра бродим у Инженерного замка, вот едем к кому-то большой тусовкой в гости, и я не знала, придумываю ли я эти воспоминания или все происходило на самом деле.

Мы созвонились и проговорили три часа без остановки. Потом еще и еще. В этих звонках я впервые больше чем за полтора года почувствовала, что скучаю по Москве, по себе восемнадцатилетней, когда поездка куда угодно, без денег и планов, кажется увлекательной авантюрой. Миша спросил меня, не собираюсь ли я как-нибудь навестить Петербург. Я смутилась и сказала, что подумаю.

Наверное, мне стоило бы удалиться из соцсетей и съездить в заснеженный лес под Берлином, куда еще не добралась оттепель. Вспомнить, что хорошо везде, где пока нет меня, записаться на курсы немецкого, задуматься о ремонте. Задать себе важные вопросы – почему я живу в Берлине? Чего я хочу дальше?

Но вместо этого я открыла поисковик и начала смотреть билеты в Россию.

* * *

Все мои университетские знакомые, жившие в Берлине, стали чаще размышлять вслух о возвращении домой – домом они называли место, где родились или выросли. Эйлин, моя бывшая однокурсница, родилась в Бельгии у немецких родителей, выросла трилингвой и после выпуска из университета застряла в Берлине. Она третий год работала помощницей продюсера в небольшом продакшене, снимающем мыльные оперы про ГДР, и все ждала повышения. Как только слегка ослабили карантин, мы снова встретились, и первое, что она сказала, было: «Саша, я тут больше не могу».

«У нас из-за ковида приостановили съемки, и я поехала к родственникам в Баварию, чтобы понять, чего на самом деле хочу, здесь я уже ничего не хотела. И вот я живу у них день, два, выхожу к озеру и понимаю, что, кажется, не хочу возвращаться обратно. Я наконец-то выспалась в тишине! Никто не блюет под окнами, не играет на баяне за подаяние! Мне впервые не понадобились затычки! И я подумала – на что я трачу свое время? На съемки третьего сезона сериала, рассчитанного на ностальгию у пенсионеров? На полторы тысячи евро в месяц? На козла-диджея, который уже неделю не может ответить мне на вопрос „как дела?“»

«Ты думаешь, что там будет лучше?»

«Да я не знаю, где лучше. Вот я приезжаю к родителям в Брюссель, они начинают орать друг на друга примерно на десятой минуте семейного ужина. На третий день я уже снова думаю по-французски и про то, что мне пора сваливать от них, иначе я сойду с ума. Я возвращаюсь в Берлин, и за мной от метро идет бездомный и орет на всю улицу, что я блядь, потому что не нашла для него пятидесяти центов. На следующий день в мэрии меня отчитывают, что я поздно прописалась в квартире, и угрожают штрафом – а как я в ней пропишусь, если ближайшая дата записи через три месяца? Мужик моей соседки в субботу вечером перепутал полки в холодильнике и съел все, что нашел на моей. Ее полку не трогал, потому что там ничего и не было! Я живу тут пять лет, и я уже ничего не чувствую, кроме усталости. Все клево, но я просто не могу объяснить себе – зачем?»

Мы шли по темной улице, передавали друг другу бутылку красного сухого, и я услышала, как впервые за долгое время запели птицы.

«Извини за нытье, теперь хорошие новости. Короче, я нашла работу в рекламном агентстве и комнату за восемьсот евро в пригороде Мюнхена».

«Черт, – вырвалось у меня. – Прости, я очень рада за тебя. Ну, что ты приняла такое решение. Просто… это так грустно». Я виновато улыбнулась.

Она приобняла меня: «Ну, а ты чего тут думаешь делать?»

«Ну, во-первых недавно за мной тоже шел бездомный, но я посмотрела на него нашим каменным русским взглядом. Это обычно их отпугивает. Во-вторых, я же получила разрешение работать где угодно и жить, в целом, тоже, но не знаю, готова ли я к большим переменам. Мне хочется почувствовать себя хорошо, но не знаю, это от меня зависит или от места, где я нахожусь».

«Ты вот задавала себе вопрос, зачем ты сюда приехала из своей большой холодной страны?»

«Мне просто казалось, что дома, с родителями, я никогда не вырасту. Вот представь себе – я постоянно чем-то занималась после уроков, то репетиторы, то кружки, восемь лет музыкальной школы пять дней в неделю…»

Она, нетрезво хихикая, перебила меня: «Вас, русских, всех заставляли учиться музыке? Помнишь, у нас в холле кампуса стоял рояль? На нем никто не играл, кроме девочек из России…»

«Точно, – я улыбнулась. – Когда я впервые осталась наедине с собой дольше, чем на месяц, выяснила, что не знаю, а что я вообще за человек. У нас, мне кажется, не очень принято сразу после школы уезжать из семьи. Мои мама и бабушка в юном возрасте вышли замуж, и на них сразу свалился общий быт, дети, работа, и только потом они нашли время для себя. А я решила схитрить и уехать из дома просто так, без обязательств».

«А как ты вообще решилась? Ты же не знала языка, никогда не была в городе…»

«Мне кажется, я смогла переехать только потому, что мне было двадцать. Почему-то так почти не страшно, даже если почти нет денег и знакомых. Но еще нужны цель, дисциплина и мужество. Мне вот сложнее всего с дисциплиной. Недавно я повесила плакат в коридоре: Für Genuss in Maßen habe ich kein Talent[6]. Здесь мне некому сказать, что надо лечь спать пораньше, нормально питаться, поменьше кутить. А мужество – ну, знаешь, оно как ключи от квартиры, завалившиеся за подкладку сумки. Ты знаешь, что оно с тобой, но где-то, и в нужный момент его невозможно достать».

«А цель?»

«Мне хотелось пожить вдали от родителей, сделать себе документы и понять, чего я от себя хочу. Повзрослеть тоже, наверное…»

Эйлин потерла замерзшие пальцы. «Вот и я когда переезжала сюда, меня утомила необходимость постоянно что-то решать: искать квартиру, оставаться ли в продакшене, поступать ли в магистратуру. И я думаю – а правильный ли выбор я делаю? Вот я приехала в Баварию, и все, что мне надо решить, это по часовой стрелке вдоль озера гулять или против. Я поймала себя на том, что мне легче находить свободу в ограничениях. Как будто я готова все это тут оставить и начать заново. Теперь мне хочется больше спокойствия, наверное…»

«И денег», – шепнула я.

Эйлин расхохоталась: «И денег тоже!»

Мы шли молча до конца улицы при свете подрагивающих фонарей. Я вспоминала все книги о Берлине, написанные девушками, мающимся от скуки. Эми Липтрот в «Моменте» сказала, что в Берлин невозможно приехать вовремя. Мне двадцать семь, я не знаю, наступило ли то самое время, чтобы купить билет в Россию и не брать обратный.

«Ты думала когда-нибудь, что Берлин – это город, где все вокзалы сквозные? – спросила Эйлин. – Идеальное место для транзита».

Я улыбнулась и передала ей бутылку с парой глотков вина на донышке.

* * *

Перед принятием почти любого решения я спрашивала себя: что на это скажет Саша из будущего? Иногда она говорила: «Ну, ничего так. Даже неплохо». А иногда отчитывала меня: «Как можно было вообще до такого додуматься?».

Я спросила у своей восьмидесятилетней бабушки, как она относится к себе в прошлом. «Сашенька, – засмеялась бабушка. – Я всю жизнь думала, боже, какая же дура я была.

И только лет десять назад, мне кажется, я впервые почувствовала, что научилась жить».

«Дурой быть не страшно, – добавила она. – Страшно себя обманывать».

* * *

Объявили посадку на рейс до Москвы.

Стоя в очереди, я вспоминала доковидное время, когда друзья из России приезжали ко мне в Берлин и были счастливы. Я водила их по секретным клубам, крошечным паркам, показывала им закаты то на мосту в промзоне, то на крыше супермаркета. На несколько дней они забывали, что кому-то есть дело до того, как они выглядят и кем работают. И я поняла, что имели в виду те, кто говорили про Берлин как про самый свободный город, – в нем свободны те, кто сюда приезжает, а не те, кто в нем живет.

В каждой поездке в Москву я охотилась за похожим чувством: оказываясь в городе, где все опаздывают и суетятся, я чувствовала, что у меня нет практически никаких обязательств. Мой отец за этим уезжал из Москвы, а я за этим возвращаюсь.

В журнале Esquire я любила рубрику «Правила жизни», где знаменитости делились простыми, но важными для них истинами. Если произнести их вслух самой, они покажутся самыми обычными. Если Моника Белуччи делится тем, что ни за что бы не хотела, чтобы ей опять было двадцать, то эти слова приобретают особенный смысл. Если она не хочет, то что уж обо мне говорить.

Из пластикового кармана сиденья я достала ламинированный лист и стала изучать советы, работающие как и для спасения в авиакатастрофе, так и во многих жизненных ситуациях.

Пристегивайте ремни, аккуратно давайте по съебам в случае опасности.

Если опасности не миновать, сохраняйте спокойствие и ждите.

Сначала маску на себя, потом на всех остальных.

Не носите нейлоновые колготки.

На взлете поменьше пользуйтесь гаджетами, чтобы не отвлекаться.

Дышите глубже, все будет хорошо.

Кажется, что все можно изменить – до того, как пристегнуть ремни, зайти в рукав самолета, показать посадочный, до того, как отправить ремень и обувь в сканер службы безопасности аэропорта, до того, как сдать багаж, зайти в аэропорт, получить сообщение «Ваш электронный билет находится во вложении». Но когда самолет выезжает на взлетную полосу, изменить уже ничего нельзя – выйти из него, передумав, даже встать с места. Выбор сделан, и от меня в ближайшие часы больше ничего не зависит.

Самолет оторвался от земли, и я глубоко вдохнула. Внутри все стало ярким, и голову отжало, как губку. Я скучала по этому чувству, когда больше нет земли под ногами. Если бы придумали такой тренажер, он бы точно пользовался популярностью. Многим все равно куда лететь, лишь бы ненадолго съебнуть с этой планеты.