Спустя три зимы после поездки с Питером на дачу я стояла перед холодильным шкафом в супермаркете и рассматривала упаковку пудинга с карамелью. На крышке отпечатано: «Годен до 18.05». О, подумала я, пудинг уверен, что продержится до мая, а вот я не уверена. Надо быть как пудинг.

Кассирша резкими движениями пробивала продукты на следующие три дня: замороженная овощная смесь, авокадо, черный хлеб, сыр, рис, помидоры. Я смотрела на продукты и не понимала, как быстро складывать их в пакет, точно так же, как люди, подумав о дыхании, не сразу могут понять, как дышать. Очередь из угрюмых зимних лиц ждала, пока я вспомню, как дышать и двигать руками, и все смотрели на меня – мол, что она там копается. Кто-то громко цокнул языком. Неделю назад я сама нетерпеливо переступала с ноги на ногу, когда кассир не мог разобраться, как убрать из чека ветчину не по акции. Почему всё так долго, думала я, неужели нельзя быстрее?

До весны оставался еще целый месяц. Самый короткий, как будто ненастоящий – надо еще продержаться, еще потерпеть. В кармане позвякивал ключ – он ждал встречи с замком моей входной двери. Меня никто нигде не ждал. Я не знала, когда все это закончится, но, пока автобус вез меня три остановки, мне хотелось, чтобы все закончилось сейчас.

Я шла домой, держа в руках пакеты, и пластиковая ручка кусала меня за ладонь. Потеря смысла возникла как простуда и обессилила меня. Жаль, что нельзя лечь на тротуар. Жаль, что нужно идти дальше.

«Я больше не могу», – сказала я себе.

И что-то внутри меня сказало: «Можешь».

Ключ звякнул в двери.

Продукты оказались в холодильнике.

«Я больше не могу», – думала я, лежа на полу.

Можешь.

* * *

С поездки на дачу прошло года три.

После Питера я пережила новый опустошительный разрыв и не могла найти ему объяснения. Вместо того, чтобы научиться быть одной, как я и хотела после нашего расставания, я начала разрушать себя с новой силой, о которой даже не подозревала. Я заводила короткие романы, моментально влюблялась, ходила на свидания и возвращалась с них, неуемная и пустая, чтобы в следующий раз поступить точно так же. Как я могу доверять себе, если каждый раз себя предаю, думала я, и изобретала правила, которые мгновенно нарушала, – не идти, не встречаться, не влюбляться.

Вместо того, чтобы привести свою жизнь в порядок – сделать ремонт, скопить денег, – я спускала зарплату на авиабилеты в Париж, Будапешт, Рим, только бы не оставаться в берлинской квартире. Гуляя по очередному городу, я уверяла себя, что я здесь, чтобы что-то про себя понять, но, возвращаясь домой, привозила только небольшие долги до зарплаты и одинаковые пустые впечатления, наложенные друг на друга, как кадры в сломанном фотоаппарате. Тем не менее через пару недель после очередной поездки я уже думала, куда поехать дальше, и ставила себе очередной дедлайн. Где-то там, в другой стране, я живу, а здесь просто пережидаю время перед очередными выходными, где могу от себя потеряться.

За эти недели, проведенные в Берлине, я раз за разом поражалась тому, как мне с собой скучно, как невыносимо снова видеть свое тусклое лицо, свое тело, которое я отправляю на работу, и жить в одном из самых свободных городов мира. Мне хотелось разрушить себя до основания, хотя у меня для этого не было никаких причин.

Только переехав, я поняла, что у меня нет ни одной опоры в жизни. Я не знала, как себя утешить, полюбить, даже уважать, и спросить было не у кого. Мне казалось, что мои проблемы в эмиграции уникальны, что еще никто не сталкивался с таким опытом. Что люди рождаются с умением быть с собой наедине, что они знают, что такое взрослая жизнь, как относиться к себе по-человечески, как выстраивать близость, иначе почему об этом никто не говорит? Когда всем выдавали секретную инструкцию, как быть нормальным человеком, я либо засыпала не там, где должна была бы, либо летела в очередном самолете.

При этом я сменила две работы и наконец-то обналичила пять лет жизни в Берлине на бессрочный вид на жительство. Государство подарило мне право уезжать и возвращаться, увольняться, получать стипендию, если заново поступлю в институт, изобретать свою жизнь заново, как мне захочется. Впервые в карточке моего резиденства стоял номер параграфа, в котором число абзацев, начинающихся с «можно» стало больше, чем тех, что начинались с «нельзя».

Пока один государственный департамент дарил мне свободу, другой ее ограничивал. В городе ввели жесткий карантин, и берлинцев, раньше добровольно проводивших всю зиму в спячке, теперь принуждали оставаться дома – нельзя выпить кофе, сходить в спортзал, купить футболку и встретиться группой больше двух.

Карантин как будто бросил мне вызов – помнишь, три года назад ты хотела научиться жить в одиночестве? Все это время ты делала что угодно, но не давала себе побыть одной. Больше никаких первых свиданий, ни случайных, ни даже запланированных встреч. Единственный, кто ждет тебя дома, – это ты.

Я выходила на пустынные нойкёльнские улицы и мгновенно уставала от тяжести своего невеселого второго тела, подточенного скукой и одиночеством. Тела, которое раньше я могла оставить дома, уходя в ночь пятницы и возвращаясь к нему в понедельник под утро; которое могла убрать на антресоли, когда звала друзей в гости, и запечатать в вакуумный пакет, когда уезжала в другой город. А теперь я оказалась с собой семь дней в неделю, без выходных и отпуска, и мне пришлось признать, что никого кроме себя у меня нет.

* * *

Я записалась к новому психиатру, которого попросила научить меня жить без людей.

«Знаете, просто хочется научиться жить одной, не опираясь ни на кого, и чтобы самой от себя не было противно».

Психиатр выглядел мудрым, жилистым и слегка насмешливым, и, выслушав меня, рассказал притчу про рыцаря, который нарядился в железные доспехи, потом попал под дождь, доспехи заржавели, рыцарю пришлось их снимать, и он стал уязвимым.

«Вам кажется, что если вы будете одна, не привязываясь ни к кому, то вы будете в безопасности. Но безопасность – это иллюзия», – сказал он.

Я подумала, как хочу утопить психиатра в его кожаном кресле вместе с его прямолинейными сказками, – такая проницательность может быть опасной, когда работаешь психиатром в районе, где у каждого десятого есть диагноз, начинающийся с буквы «F».

«Можно мне рецепт на три месяца вперед, – попросила я. – Чтобы подольше вас не видеть».

«Штамп поставите внизу», – сказал психиатр, отдавая мне розовую бумажку.

* * *

Моя подруга Соня из Иркутска как-то раз сказала, что злым быть легко, а ты попробуй быть добрым. Быть себе опорой, когда нет сил, когда весь мир против тебя, когда хочется лечь и умереть, когда хочется послать весь мир к черту, когда упражнения на логарифмы приходится переписывать заново. Когда мальчик, которого ты полюбила, исчезает без звонка, и ты целый год тратишь на то, чтобы выяснить, почему он так поступил. Быть счастливым, когда вокруг тьма, – вот настоящая работа.

Я выросла в семье, где работа возводилась в культ. Женщины вели за собой семью, учились на вечернем, строили маленький бизнес и помогали мужьям. Женщины пропадали на работе, а дома, еще даже не переодевшись, женщины оттирали плиту, инспектировали грязь и молча уходили к себе в комнату. По выходным они мыли окна, собирали носки, готовили ужин и тихонько плакали, пока их никто не слышит, – то внучка ковер гуашью раскрасит, то последняя горсть дорогой маски для волос шлепнется на акриловый пол в ванной. Каждая из них близко подходила к краю, смотрела во тьму и отходила, пока не появится новая стрелка на колготках.

Когда я закончила институт, я знала, что пойду работать, а как иначе. Работа – это независимость. Работа – это признание. Пять с половиной лет я мучилась из-за того, что не могу сделать карьеру. Невозможность соответствовать ожиданиям обернулась для меня ловушкой. Берлин – как мой отец, появляющийся по воскресеньям: от него несет перегаром, и он разрешает мне все, умалчивая о цене, которую я за это заплачу. Берлин становится сочувственно равнодушным, как пассажир кольцевой электрички, глядящий на бездомных, на шумных подростков, на лающих собак, кричащих младенцев. Берлин принимает меня, но нехотя, и дает заслуженные подачки – вот тебе вид на жительство, вот однушка в Нойкёльне. Мой отец так швырял мне тысячу рублей, говоря, что мне от него нужны только деньги. Но если бы он хоть раз спросил меня, о чем я мечтаю, думаю, мой ответ бы его удивил.

Мой бывший возлюбленный упрекал меня в том, что я зациклена на бабках и шансах, а нужно быть зацикленной на любви и творчестве. Бабки и шансы – подтверждение внешнего признания, а любовь и творчество – внутреннего. Я обменяла пять лучших, как мне казалось, лет молодости на возможность жить и работать в самом свободном городе на земле. За эти пять лет я попробовала депрессию, созависимые отношения, антидепрессанты, психотерапию, серийный дейтинг, творчество и затворничество. Я не сделала карьеру, сменив две профессии – монтажера на маркетолога, и начала все с нуля. Я не сошла с ума, хотя оказалась ближе к краю, чем мои женщины, которые меня вырастили, и каждая из нас плакала, заметив эту стрелку на единственных чистых капроновых колготках.

Быть счастливым – самый неблагодарный фриланс, за который я когда-то бралась в жизни. Заказчик – та еще дрянь, техническое задание неясное, сроки бесконечные, дедлайн каждый день, каждый час, каждую минуту. Оплата – примерно никогда, но парадоксальным образом платят всегда в срок, ровно когда ты вот-вот залезешь в овердрафт. Возможно, быть счастливым – это самая важная работа, от которой мы постоянно отлыниваем. Но это единственная работа, с которой нас никогда не уволят.

* * *

В Берлине, откуда целый год почти невозможно было улететь, открыли новый аэропорт. По самому туристическому маршруту пустили ветку метро. Но еще никогда на моей памяти в городе не было так тихо.

В поездах пассажиры рассаживались в шахматном порядке. Владельцы кафе изредка пускали постоянных клиентов по одному внутрь погреться. Продавцы в круглосуточных магазинах поднимали ставни настолько, чтобы посетитель мог пройти под ними, согнувшись. Раньше они смотрели футбол, теперь следят за камерами наружного наблюдения – если мимо идет полицейский, магазин закрывается на несколько минут с покупателями внутри. Это никого не возмущало. Все хотели, чтобы лавка, отпускающая пиво в долг, продержалась как можно дольше.

В середине февраля на Берлин рухнул снегопад. Из мерзлявого серого подростка он превратился в спящую красавицу, раскачивающуюся в стеклянной колыбели. За ночь каналы покрылись коркой льда, и в нем случайно замерз лебедь. Берлинцы осторожно ходили вокруг, делали фотографии места смерти, огороженного желто-черной лентой, выкладывали в соцсети и молча шли дальше по своим делам. На прогулке я насчитала несколько снеговиков, и на стеклах машин рассматривала сердечки, признания в любви и обещания, что все наладится. Казалось, что я живу на необитаемом снежном острове и ко мне в руки попал ящик с письмами с большой земли.

Я все думала – какими мы выйдем из дома, когда оплатим счета за отопление, победим авитаминоз и скуку? Рискнем ли сесть рядом с незнакомцем в автобусе, перестанем ли отворачивать лицо, когда кто-то идет нам навстречу? Захочется ли нам снова сходить в прокуренный нойкёльнский бар? Как мы проверим, что не разучились любви и что нам не стало слишком уютно в своем одиночестве?

В последнее воскресенье февраля неожиданно появилось солнце, яростное и жгучее, как желание весны. Почему-то я всегда жду начала весны и никогда не жду ее конца.

Мне написала моя приятельница Саша, живущая неподалеку. Я вышла из дома и наступила на мокрый черный асфальт. Машины, припаркованные у дороги, стояли чистые, снег растаял, будто и не выпадал вчера.

С Сашей мы встретились тепло, но обниматься не стали, соблюдая формальные ковидные ограничения. В Берлине по-прежнему ничего было нельзя, но в солнечную погоду как будто бы можно. Как и положено в воскресенье, мы гуляли не спеша, загорали на мартовском солнце, пили кофе и дышали на пальцы, чтобы их согреть. Сетовали на общественный транспорт и погоду. Врезались в хаотичные потоки людей, проходящих вдоль канала. Кто-то уже надел шорты. Кто-то все еще кутался в пуховик.

Саша предложила спуститься с насыпи набережной к воде и посидеть на солнце.

«На что сядем?» – спросила я.

«На корты, – ответила Саша. – Земля все-таки холодная».

В прошлой жизни, то есть до ковида и двух карантинов, мы были скорее хорошими, но не близкими приятельницами. Пересекались на днях рождения и квартирниках, пикниках в парке Хазенхайде и баре «Отец», где по выходным, да и даже по будням, собирались приятели Питера, художники, в основном думающие по-русски, но отлично говорившие и на немецком. Как-то раз я пришла к Саше обмениваться книжками. Я хотела поболтать минут двадцать, но ушла только три часа спустя.

Пока она разливала чай, я думала, как спросить ее, чем она занимается, но постеснялась – в Берлине такое спрашивать не принято. Саша работала инженером на железных дорогах и проектировала новые линии. Наверное, подумала я, она очень устойчивый человек, ведь у нее такая ответственная работа.

По каналу мимо нас плыли утки, а наверху, как на стадионе, по кругу шли люди. Молодые родители, их дети, подростки, тусовщики, прилично одетые пары, бегуны и бегуньи слились в один поток и двигались с разными скоростями, но было воскресенье, поэтому никто никого не обгонял.

Мы смотрели на воду и обсуждали наши зеркальные истории – как впервые попали в приемное отделение берлинской психиатрической клиники, что нас туда привело и как мы не могли объяснить, что с нами происходит. Говорили про сильнейшую и травмирующую, парадоксально сближающую влюбленность в мужчину на много лет старше – удивительно, но даже эти разницы в возрасте между нами и нашими мужчинами пропорционально совпали. Про схожие разборки за гаражами, занятия любовью под оперу, больше похожие на физические упражнения, про слезы, проступающие после близости, потому что близость закончилась или ее на самом деле никогда и не было, про симпатии к общим знакомым, про потерю смыслов и их обретение.

«Представь, – сказала Саша, – Стать просто счастливой, стабильно, без взлетов и падений, без пертурбаций, но больше никогда не написать об этом. Или, наоборот, прожить все на максимуме, как без кожи, и потом сделать из этого текст. Что бы ты выбрала?»

«Я бы выбрала те…»

«Стабильность», – одновременно со мной сказала Саша.

Вода в канале была мутной, в ней что-то булькало. Рыбы в такой не выживают. Я читала, что угри в Темзе страдали от наркотической зависимости. Интересно, какой диагноз у берлинских рыб?

Мы встали с корточек и вернулись к поискам смыслов.