Мы с отцом проводили взглядом полную маршрутку, уезжающую к Долгопрудненскому кладбищу. «Ты знаешь, куда там идти?» – спросила я. Он достал сигарету и ответил, что не знает, думал, что я знаю, а если нет, то почему сразу не предупредила. «Что мы будем делать, если не найдем?» – мысленно сказала я. «Найдем как-нибудь», – вслух произнес отец, выпуская дым.

Двадцать, да и десять лет назад от него исходил точно такой же запах – табака и умеренного древесного парфюма. Мама говорила, что отец любит выпендриваться, но она говорила это любя, указывая на то, что у отца есть вкус. «Не пей из термоса в транспорте, а то обольешься», – сказал он громко. Я ответила: «Не учи меня жить, пожалуйста, мне уже двадцать девять лет». – «А не двадцать восемь?» – спросил отец. «Нет, – улыбнулась я, – двадцать девять». Маршрутка резко затормозила, и я, конечно же, облилась.

Нашу остановку мы пропустили, и отцу пришлось пробираться к водителю, чтобы тот высадил нас на шоссе. Мы шли мимо огромных рекламных баннеров с фотографиями румяных молодых парней в военной форме. «Смотри какие», – сказал отец. Баннеры приглашали служить по контракту – «Своих не бросаем», «Выбор сильных», «Настоящая мужская работа».

На ходу отец журил меня, что я иду слишком быстро, и вообще, куда я тороплюсь? Ему постоянно звонили, он доставал телефон и, отставая от меня на пару шагов, что-то рассерженно объяснял. «Сегодня дали единственный выходной, так-то я работаю семь дней в неделю. Думаю на новую устроиться», – сказал отец и, не успев убрать телефон в карман, воскликнул: «Рита, сестренка моя, помнишь ее? Она написала номер участка и куда идти».

«Значит, направо», – сказал отец, а я спросила: «Это уже сейчас направо?»

«Теперь до моста, но разве это мост?» Повернуть с умывальника налево, потом до рябины. Как выглядит рябина? Пропустить три памятника – два черных и один темно-красный. Все плиты вокруг были либо черными, либо красными. Мы двинулись вглубь участка пятьдесят два. Я читала фамилии, выбитые на камне, и шагнула на кирпич рядом с чьей-то могилой. «Извините», – сказала я и увидела то, что мы искали.

Расстояние между оградами было совсем маленьким, и я позвала отца, чтобы он шел за мной. Он выбрал другой путь и, кажется, наступил в лужу. «Ну, привет», – сказала я и положила руку на решетку. Отец молча стоял рядом, не прикасаясь к ограде.

«А мы не виделись, наверное, сто лет», – вспомнила я, и глаза налились слезами. «На Жириновского похож», – коротко бросил отец. «Да ну, брось», – сказала я в защиту деда и осеклась: а может быть, он и прав. Просто я запомнила его другим.

На плите золотым сияли его фамилия, имя, отчество, год смерти и год рождения. Я не знала точно ни той, ни другой даты и надеялась их увидеть. Знала только, что он родился в августе, а умер в майские праздники, когда его жена уехала на дачу. Отец сказал, что в те дни он был в горах, и к нему в окно залетела птица. «Не то, что я суеверный, – он слегка смутился, – но вот так сложилось. Не знаю, почему я ни разу сюда не пришел. Не пускало меня что-то».

Я и сама не знала, почему ни разу не ездила. Но теперь, когда мы оба стояли перед дедом, я извинилась за то, что не навестила его раньше. Из могилы торчали три пучка красных пластиковых цветов, и они отражались в памятнике, как поцелуи на могиле Оскара Уайльда. «Помним. Любим. Скорбим». Все так и есть, подумала я. Надо было тоже принести цветы.

«Дед, если ты нас простил, то дай какой-нибудь знак, пожалуйста», – мысленно попросила я. Вокруг ничего не изменилось. Седой кудрявый дед в сиреневой рубашке смотрел на нас с фотографии своими темными глазами. «Пойдем, – сказал отец, – Мне тяжело тут стоять».