Почувствовав колебания в моей уверенности с ним расстаться, Питер позвонил мне сам. Сначала один раз, потом второй. Иногда он звонил трезвым, иногда не очень. В основном рассказывал мне про работу, что собирается поехать туда и еще вот туда. Я перестала ездить мимо его окон, записалась в спортивный зал и отлучила себя от общения с художниками. Богемная жизнь явно расшатывала мою психику.

Как-то раз он позвонил мне утром и сказал:

«Хочешь взять пару отгулов на работе? Йохан зовет меня помочь ему с ремонтом на ферме под Берлином. Там такая dacha. Поехали с нами, отдохнешь. Про отн… ситуацию нашу разговаривать не будем».

Выбор стоял непростой: хотелось сбежать из Берлина и из своей квартиры куда угодно, но не с кем угодно. И тем более не с Питером. Делить с ним одно замкнутое пространство в бранденбургской глуши ощущалось опасным. Я была не уверена, что смогу удержаться от чего-то, о чем я буду жалеть. Но мне ужасно хотелось понюхать костер. Погладить деревенских котов. Почитать книгу в гамаке, а если повезет, то и уснуть в нем. Мне хотелось иметь такой дачный домик, как у моих родителей, где я могла бы спрятаться от всех и от всего. Вряд ли я бы смогла заниматься огородом, выращивать яблоки и огурцы. Зато я могла бы не считать каждый день лета до его конца, как в детстве, а читать его, как интересную книгу, с удовольствием. Начать относиться к даче не как к неизбежной ссылке, а как к добровольному затворничеству.

В восемь лет дача сопровождалась обязательной отработкой этюдов на синтезаторе, но это терпимо, если рядом друзья – мы жевали вязкую черноплодную рябину, катались друг у друга на багажниках велосипедов, покупали мороженое «Ералаш» и ели землянику в лесу за шоссе. Дача находилась рядом со Звездным городком – он маленький, закрытый, и по духу, и по виду время в нем застыло. В кинотеатре каждое лето показывали только один фильм – «Ван Хельсинг», работало кафе-мороженое, а в универмаге стоял аквариум с настоящими рыбами. Бабушка неохотно отпускала меня в Звездный, но запретить не могла, только сразу посадить под домашний арест. Мы наслаждались дачной жизнью, умноженной на почти городскую, и жаловаться было не на что.

Все девяносто два дня лета шли циклами выходных – вечером у калитки тарахтела машина, значит, приехали родители. Все выходные мама умело бездельничала – загорала на скамейке у дома, мыла арбуз, читала книжку. Я немного завидовала ей, ведь ей было не нужно играть этюды на пианино, и она могла читать, что ей хочется, а не то, что задали в школе. Как-то раз она привезла с собой из Москвы воздушного змея, и мы пошли на главную аллею в Звездном его запускать.

На маме было белое длинное платье с розами. Она развернула змея, выправила его длинный шелестящий бумажный хвост и побежала, вытягивая его за собой. Пока она боролась с порывами ветра наверху, он по-собачьи трепал подол ее платья. Она дергала веревку, умело крутила руками, одновременно ускоряя шаг, и не давала змею даже шанса на снижение. Мама как будто приручала его. Я стояла в начале аллеи и не знала, что делать – бежать за ними или любоваться их схваткой издалека, тем, как мама достигает идеального сопротивления точными и плавными движениями, как сжимаются и распускаются от ветра розы на ее платье. Я запомнила ее еле заметную, озорную улыбку, счастье, о котором знает только она, в момент, когда ей никто не нужен.

В воскресенье вечером родители уезжали обратно в Москву. Отчим заводил мотор, зажигались красные габаритные огни, и, как только машина исчезала, я бежала в родительскую кровать, забиралась под одеяло и втягивала аромат маминых духов. Закрывая глаза, я представляла, как у меня тоже будет такое платье, как я накуплю себе змеев и тоже научусь их запускать. Такое счастье – когда вырасту. А сейчас спать.

Через год эту дачу мы продали, и мама сняла квартиру в Серебряном бору, пока в московской шел ремонт. Это был деревянный домик, который планировали снести. Нашими единственными соседями стали мамина приятельница и ее бульдог. С соседних участков не доносилось ни звука – справа стоял мрачный особняк за глухой каменной оградой, слева – кованая решетка, отделявшая нас от детского санатория. Наш дом окружали горбатые березки и редкие кусты, а дорогу от калитки до лестницы даже не прочертили – все вокруг было липким, мягким, по-осеннему пахло сыростью и мхом.

Эта квартира стала нашим домом на следующие два месяца, и я ужасно ее полюбила. По утрам бульдог выбегал с первого этажа и с упоением валялся в грязи. Просыпаясь утром, я придвигалась еще ближе к затухающей печке. Родители спали в одежде. По субботам я учила ненавистные уроки, пока мама делала что-то по нашему временному дому. Она заставляла меня зубрить текст про лягушку и тыкала перчаткой в учебник, чтобы я хоть что-то запомнила. «Зе фрог», – говорила мама, оттирая сковородку. «Бульдог», – вздыхала я и ждала, когда мука английским закончится и я смогу пойти играть с ним в грязи.

К нам постоянно приезжали гости – родительские друзья, их дети. Моими любимыми была семья с фамилией Грач, я высовывалась из окна, когда чувствовала урчание мотора за воротами, – несколько лет практики на даче, когда в пятницу вечером прислушиваешься к каждому шороху за калиткой, сделали свое дело, – и кричала на весь двор: «Грачи прилетели!». Их сын Дима и я со всей нашей девятилетней силой раскачивали березы, гнули молодые, оголившиеся деревья, бегали друг за другом, нарушая покой бульдога и местных птиц, примостившихся на скользких, влажных ветках.

Мама пригласила мою двоюродную сестру и ее однокурсников отпраздновать ее день рождения у нас, на природе. Приехало человек десять, девятнадцати-двадцатилетние, одетые во все самое дачное. Они жгли костер, жарили сосиски и запекали картошку, пили чай и коньяк, или что там еще пьют эти «взрослые», обнимались на садовых качелях, целовались в самых неосвещаемых местах, чтобы не дать лишнего повода для обсуждений, хохотали с моими родителями. Сейчас я им чуть-чуть завидую, этим девятнадцатилетним. Уставшие и счастливые, в прокопченной костром до нижнего белья одежде, возможно, немного пьяненькие, они возвращались обратно в город на троллейбусе, чтобы потом на «Полежаевской» нырнуть в пустые вагоны метро.

Дача вернулась в мою жизнь невовремя, лет в пятнадцать. А у меня в это время были вылазки на крышу моего дома, первые влюбленности в мальчиков, которые со временем слились в одно юное, безусое и любимое лицо, новые друзья, – у меня все только начиналось. Но мама отказалась от переговоров, и вот я вычеркиваю книгу за книгой из списка летнего чтения, отлыниваю от обязательных работ в парнике с огурцами и препираюсь с бабушкой от бессилия. Моим протестом стала пачка сигарет «Парламент». Тогда я читала «По эту сторону рая» Фицджеральда, и в его книгах все постоянно мучались и курили. Я выкурила пару сигарет и спрятала пачку под бытовкой. После дождя сигареты промокли, мой протест закончился. Теперь я воображала себя чеховской сестрой: «В Москву, в Москву», – и плакалась друзьям на скуку. Они же безжалостно присылали мне в аську совместные фотографии, в том числе одну с моей тогдашней зазнобой. Я недолго погоревала, и лето закончилось.

Теперь я уже почти как моя мама – пользуюсь хорошим парфюмом и читаю те книжки, какие мне захочется. Еще, так же, как и она, я научилась загадочно молчать и улыбаться, и Питер перестал меня спрашивать, когда я вернусь домой, еще задолго до нашего расставания.

Я отправила Питеру смс, что согласна. Взяла с собой свои самые непривлекательные вещи и книгу потолще. Питер сказал, что заедет за мной в девять. В 08:59 написал, что стоит внизу. Купил газету, пиво, малину – «Я не был уверен, что там что-то растет, и поэтому пусть будет такая, и вот еще резиновые галоши».

До фермы путь был извилистый. От Берлина километров пятьдесят на север, потом, не доезжая до городка в северном Бранденбурге, свернуть у какой-то развалины, повернуть налево, проехать поле, потом направо. Перестал ловить телефон. Самой оттуда не выбраться, подумала я. Колесо машины ухнуло в яму. Дороги здесь прямо как у нас на даче.

Сам домик выглядел так, будто последний раз здесь кто-то жил в прошлом веке. Я с интересом разглядывала артефакты – от старой счетной машинки до отсыревших книг по философии. Деревенских котов в дом не пускали, поэтому в унисон со скрипящим полом в стенах пищали мыши. На кухне я нашла сухую пачку сигарет. Мой приезд сюда – это уже саботаж моего протеста. «Я тебя люблю», «нам надо расстаться», но вот мы вместе приехали на дачу, я смотрю, как ты разводишь костер, варишь суп и ремонтируешь крышу.

Весь день Питер и Йохан работали: пилили доски, что-то сверлили, переговаривались друг с другом на диалекте, таскали какие-то тяжелые на первый взгляд предметы, волокли кучу строительного мусора, потом крутили самокрутки и с наслаждением их закуривали. Я проводила свой день в неге безделья. Ходила, пинала одуванчики, заигрывала с котами. Носила свой самый страшный свитер на тот случай, если останусь со своим вроде как бывшим возлюбленным наедине в непонятных обстоятельствах. Ела малину, вкусную, будто правда с куста. Во многое можно поверить, если себя в этом убедить. Единственное, чего я не понимала, – это люблю ли я его до сих пор или просто пользуюсь удобным случаем провести время вместе, без обязательств и без условий.

Вечером пошел ливень, и вместо костра на улице мы разожгли печку. Я придвинулась к ней поближе, как в Серебряном бору. В октябре здесь сыро, и эта сырость пробирает тебя насквозь, сколько свитеров ни надевай, все равно будешь чувствовать себя дураком. Они начали курить в доме. Скоро гостиная стала похожа на пустой, продымленный берлинский бар, откуда ушли все посетители. Йохан открыл вино, мы ели похлебку из чечевицы и грызли хлебцы.

Спустя две бутылки на троих я почувствовала, как шираз забился где-то в висках и лег на голову бетонной плитой. Решила, что настало время отправиться спать, пока еще могу идти. Это несложно, гораздо сложнее поднять голову и вскарабкаться вверх по лестнице. Мыши в стене тихонько про нас сплетничали, снаружи орали мокрые коты. Раздался глухой звук – Питер и Йохан открыли настойку и разговаривали о чем-то на швабском диалекте. Если в детстве меня отправляли спать наверх, потому что нечего подслушивать разговоры взрослых, то теперь я добровольно сдалась кровати в десять часов вечера. Да, дома ждет счет от стоматолога, а китайскую лапшу с прошлой недели давно пора выкинуть. Лето уже закончилось, список литературы прочитан на несколько лет вперед, никто не будет ждать, что я сдам презентацию до полуночи. Теперь все, чего я хочу, – это еще почитать эту книгу о нас и узнать, чем все закончится.

Где бы здесь еще купить малины, подумала я, снимая свитер. Бухнулась на матрас всем телом, не в состоянии раздеться, – во-первых, холодно, во-вторых, слишком много движений, – а к утру, как я знала по всем предыдущим дачам, станет еще холоднее. Я закрыла глаза и стала спрашивать себя, как понять, любишь ли ты еще человека или просто держишься за него как за несущую конструкцию своего умеренного счастья.

Умеренности мне точно не хватало. Я то ограждала себя от всего, то отчаянно наверстывала упущенное. Я выросла в среде, где человеческое тепло считалось редкостью, делиться которой нужно очень аккуратно, а здесь я попала в мир, где его раздавали просто так, буквально за красивые глаза. Мне хотелось тепла, но чужое брать было как будто бы нельзя, нужно генерировать свое. Но где его взять? Скоро зима, и снова все замрет и замерзнет, скоро снова полгода будет идти снег, и я останусь одна.

Одиночество как факт меня не страшило. Научиться жить с самой собой – вот это вызов. Я немного завидовала маме, мне казалось, что ей комфортно одной. У мамы есть талант – она умеет очень красиво и загадочно молчать. Это получается у нее настолько хорошо, что по ее непроницаемому лицу никогда не понятно, о чем она думает на самом деле.

Когда мы переехали из Серебряного бора обратно в Москву, ремонт в нашей новой квартире подходил к концу. Еще пару недель мы спали втроем на диване: бабушка, мама и я, а отчим спал на брезентовой раскладушке. Новая квартира находилась на той же лестничной клетке, что и старая, и мы отправлялись туда помечтать. Так несколько дней мы с мамой ходили валяться на матрасе среди банок с красками и представляли себе жизнь после ремонта. Тогда я с удивлением узнала, что взрослые, оказывается, тоже могут мечтать, но о чем еще мечтала моя мама, по-настоящему, представить мне было сложно.

Отчим хотел сына, я – вернуться в Серебряный бор, а мама молча воплощала наши мечты. Входили ли ее мечты в наш список, мы не знаем. Вскоре мама родила моего брата, купила дачный участок и много меня обнимала.

Когда я стала чуть старше, я поняла, что иногда можно прожить с человеком всю жизнь, но так и не узнать, о чем он мечтает. Я знала, что маме хотелось другие полки в кладовке. Что она любит фисташковое мороженое, кофе из турки и Средиземное море зимой. Но вот о чем она мечтает или чего хочет, я не представляла и не решалась спросить.

С возрастом я стала все больше походить на маму. Иногда я чувствовала, как она просыпалась во мне, – когда нужно было принять какое-то решение, я обращалась внутри себя то к маме, то к Монике Белуччи, представляя себе, как та или другая выйдут из ситуации или что они скажут. Из зеркала на меня смотрела мама в молодости, конечно, немного другая. Мама из зеркала не знала, как мне поступить, – она не уезжала из родного города, не думала заключить фиктивный брак и у нее не было проблем с одиночеством. Она умело справлялась с жизненными трудностями, но с моими трудностями, совсем другого толка, ничем не могла мне помочь.

Но и я не знала, о чем я мечтаю, хотя жила с собой всю жизнь. Хотела на дачу? Вот коты скребутся, можно лежать в деревянном шезлонге, есть сметану ложкой и колбасу без хлеба, и никто никогда ничего мне уже не скажет. О чем еще можно мечтать? О работе, ради которой захочется вылезать из кровати каждое утро, о возлюбленном, с которым из кровати не захочется вылезать совсем, о деньгах, чтобы можно было купить себе такую дачу и приезжать сюда, когда захочется. О том, чтобы просто хотелось просыпаться каждое утро, особенно зимнее, и жить каждый день, от минуты до минуты, а не ждать, когда он поскорее закончится. Мне казалось, мечтать нужно о чем-то великом, что принесет миру пользу, зря я, что ли, каждый раз задувала свечки на день рождения, желая себе и всем остальным, «чтобы все были живы и не было войны». Желать для себя как будто бы стыдно, как выиграть миллион в лотерею и потратить его весь на себя. Почему-то мне не приходило в голову, что, возможно, баланс счастья в мире начинается с одного человека, а потом распространяется на всех остальных. Сейчас я вытянула лотерейный билет на пару тысяч и лежу на даче, под печкой, греюсь ее теплом, а завтра поеду в Берлин и буду учиться вырабатывать свое собственное.

Сказала вслух, как будто прорепетировала, «Я тебя люблю», в воздух, пока никто не слышит.

«Спи давай, – сказал Питер, заходя в комнату. – Мне завтра вставать рано. Там все крыльцо подтопило».

Надо вызвать мастера по ремонту крыш. И посмотреть, как снять дачу на следующее лето в Бранденбурге.