Я не помню, когда мы познакомились, наверное, я увидела Аню в ленте соцсетей и добавила в друзья, так делали все. Берлин казался, а может быть, и правда был очень маленьким, поэтому создавалось впечатление, что и так все друг друга знают. На Аниной страничке было написано, что она работает в кинокомпании. Уже полгода я пыталась понять, как мне устроиться хоть куда-нибудь, чтобы начать работать в кино. Я спросила ее что-то незначительное, чтобы завязать разговор. Через несколько сообщений мы договорились встретиться на неделе и попить вина в Шёнеберге.

Бар только что начал работать, и когда я вошла, Аня расстегивала пальто и стряхивала с него прозрачные капельки от растаявшего снега. Она заметила меня, и мы обнялись, как будто уже были знакомы. Текст, набранный в переписке, обрел жест, тембр и интонацию. Ее образ сложился как пазл и совпал с моим представлением о ней – смешливая, приятная и открытая. Ей хотелось довериться.

Мы заказали по бокалу вина и оливки. Аня сидела напротив меня и натягивала рукава синего вязаного свитера на запястья, как будто чуть-чуть мерзла. Мы начали говорить о кино, и мне хотелось ее расспросить – как она туда попала? Аня чуть смущенно ответила, что долго работала над одним большим проектом в России, а потом переехала в Берлин, по большой любви к искусству и к одному человеку.

Несколько раз мы выбегали покурить на улицу. И мне, и ей было лень надевать пальто, тем более что оно рисковало намокнуть еще больше, поэтому мы обе заворачивались в шарфы. Снег падал на ее длинные волосы, и при свете скромного берлинского газового фонаря мне казалось, что она сошла с одной из картин Уотерхауса, которую я как-то раз видела в Пушкинском музее. Когда мы забегали обратно, на ее бледном лице, какое часто бывает у людей, редко выходящих зимой из дома, проступал аккуратный живой румянец. В ее глазах, немного лукавых, но парадоксально честных, я считывала, что она меня понимает. Мы молча соприкоснулись бокалами, и она посмотрела на меня, словно теперь настала моя очередь делиться историей.

Итак, мне двадцать три года. Два из них я живу в Берлине, работала монтажером, что обеспечивало мне рабочую визу и небольшую зарплату. Я нарезала рекламные корпоративные ролики, соблюдала дедлайны, подменяла коллег, когда требовалось. Но мне хотелось большего: учиться у лучших и прикоснуться к созданию большого кино, чтобы, когда люди выходили из кинотеатра, они думали об увиденном и не могли его разгадать, как магию. Так мне представлялось искусство.

От всех творческих людей исходил драйв, они обсуждали новые идеи и создавали смыслы. Я смотрела на своих друзей с легкой завистью и думала – как им удается одновременно делать и деньги, и смыслы, и почему у меня толком не получается ни того, ни другого?

Мои московские знакомые делали карьеру в рекламе, снимали клипы музыкантам, приезжали в Берлин и, попивая со мной пиво, рассказывали, как они счастливы заниматься любимым делом. Работы много, деньги вроде бы есть, и Москва отличный город, не отвергающий тебя, а наоборот – дающий возможности. Я снова задумалась: на что я обмениваю свое право жить в Берлине? На работу? На будущее? Ну не на деньги, это точно. Я написала, наверное, во все берлинские продакшены и предлагала им себя в качестве младшего продюсера или монтажера. Мне вежливо отвечали, что ставок нет. До того момента, где ставка будет не важна, а я получу постоянный вид на жительство, оставалось еще два года. Я уговаривала себя не сдаваться и уж точно не возвращаться в Москву. Смыслы и кино еще будут, главное – дожить до своего «Юрьева дня».

Ничего из этого я вслух не произнесла, только сказала, что работала в компании документальных фильмов, а сейчас занимаюсь монтажом, и что мне очень хочется работать в большом кино.

Аня молча выслушала меня и заказала еще вина. «Это может прозвучать странно, но я знаю кое-кого, кто мог бы тебе помочь. У этого режиссера сотрудники прачками работали, а потом управляли большими проектами».

Фраза про прачку меня ничуть не смутила. За год в кинопроизводстве я усвоила главную идею – что это тяжелый, неблагодарный, малооплачиваемый труд. В кино работают за идею, за смыслы и за то, чтобы однажды увидеть свою фамилию в титрах, а не ради денег. Моя фамилия в титрах стоила 450 евро в месяц на протяжении одиннадцати месяцев. Так что ради искусства я могла бы поработать и прачкой.

«На днях он приедет в Берлин, – сказала Аня, – и тогда я вас обязательно познакомлю. Возможно, уже в следующий понедельник; да, наверное, так и будет». Я слушала ее как зачарованная. «У меня не решен вопрос с разрешением на работу», – сказала я. Аня махнула рукой и отпила вина. «Главное – это ему понравиться, тогда все будет. Деньги, разрешение, работа, само собой. Главное, чтобы было кино! Иначе ради чего это все».

Она взяла счет первой, расплатилась, и мы вышли на улицу. На прощание мы крепко обнялись, и внутри стало хорошо, как после встречи со старым другом. Аня посмотрела на меня внимательно, почти не мигая, и показалось, что она все про меня поняла, даже то, о чем я умолчала. Она просто все поняла. Мы разошлись в разные стороны, и я не могла идти ровно. Во мне плескались два бокала белого и ощущение, что все сложится, как надо.

Утром я шла на работу, из грязно-белого неба валился снег. Он падал на меня узорчатыми снежинками, как в детстве, и настроение из просто хорошего стало замечательным. В офис я пришла улыбаясь, как будто бы влюбилась. Сидела перед компьютером и, пока светлел экран, думала, что моя жизнь в шаге от больших изменений. Никаких тупых задач, идиотских правок, бесконечных скучных роликов.

С того момента, как я устроилась в офис, сил на то, чтобы тусоваться в рядах богемы, оставалось все меньше. Меня зачислили в безликую рабочую партию, где глубина беседы достигала обсуждения осадков на улице и планов на выходные. Я выучила: в понедельник и вторник нужно спрашивать, как провел выходные, а в четверг и пятницу – как проведешь выходные. По средам я старалась ни с кем у кофемашины не встречаться, но, если приходилось, спрашивала – о, что у тебя сегодня на обед?

В субботу я затеяла генеральную уборку. Изгнала пыль из-под кровати, куда никогда не залезала, потому что всегда лень, и прошлась по шкафам, чтобы освободить место. Свалила в одну кучу вещи, устаревшие за год, перебрала книги, сбросив их на пол, и резко устала. На следующий день я убирала за собой бардак, наведенный вчера, и ужасно вымоталась от самой себя за два дня, проведенных в ожидании.

За полночь мне пришло сообщение от Ани.

«Он в городе. Рассказала ему про тебя, очень заинтересован. Хочет встретиться».

«Завтра я работаю допоздна, у меня смена до 22:00. Это проблема?»

«Не думаю. Приезжай, как сможешь. Мы будем здесь».

Бар, где они меня ждали, находился в центре Западного Берлина. На бульваре Курфюрстендамм деревья светились тепло-желтыми огоньками. Реклама на щитах звала покупать подарки. Берлин готовился к Рождеству по привычке, а не по любви. Городу, где треть жителей – иностранцы, праздник навязали муниципальные рекламные бюджеты, и к двадцать пятому декабря по центральным улицам гулял только ветер и изредка снег.

Я прошла мимо искусственной елки у магазина Rolex и свернула на маленькую улочку, сверяясь с адресом, который прислала мне Аня. Вывески не было, но изнутри доносился шум. Толкнув дверь, я оказалась в очень тесном душном пространстве. Посетители, лет на двадцать-тридцать меня старше, пытались перегалдеть друг друга, а за барной стойкой стояла строгая женщина с глубокими морщинами на лице и наливала пиво. Она как будто просканировала меня, и ее взгляд из заинтересованного стал равнодушным. Когда я заходила в такие места, а они называются Eckkneipe, или «кабак на углу», я замечала, что в них всегда очень накурено, состав посетителей всегда один и тот же, а на чужаков смотрят с недоверием и осторожностью, как на новичков в районной школе. Я встала около двери и написала смс Ане.

«Где вас искать?»

«Сейчас приду».

Она вышла из второго зала и указала мне на единственный пустой столик, мол, садись. «Ничему не удивляйся, – сказала Аня. – Он сложный человек, и, возможно, какие-то его вопросы могут быть неожиданными или неприятными. Но бояться и стесняться нечего».

Равнодушная барменша поставила на стол два бокала вина.

Аня кивнула ей, взяла один и сказала, чтобы я шла за ней.

Зал напоминал съемочную площадку, где режиссер играл роль единственного посетителя. Над его столиком склонилась лампа, он выпускал в ее свет дым от сигареты. Кроме него ничего не освещалось, но у дальней стенки можно было различить беспорядочно расставленную мебель. Режиссер отхлебывал вино и говорил по телефону, и когда мы вошли, он не обратил на нас внимания и продолжил кивать невидимому собеседнику.

Раньше я уже работала с режиссерами, но они выглядели по-другому. Как нормальные люди – они носили джинсы и свитера и создавали впечатление творческих, умных людей. Если представить себе хрестоматийного представителя любой профессии, например, гадалку, я бы подумала о женщине неопределенного возраста, с сиреневой шалью на плечах. Она бы носила на каждом пальце по кольцу, а на запястье у нее перестукивались бы браслеты, и она умела бы посмотреть на собеседника так, чтобы он понял, что его видят насквозь.

Как выглядит классический деятель искусства? А маньяк-интеллектуал? Он будет носить черный костюм, его шею обовьет аккуратный, дорогой шарф, а очки сформируют взгляд и дополнят образ. Режиссер молча затушил сигарету и только потом поднял глаза.

«Ну что же вы, – сказал режиссер. – Садитесь».

Я послушалась. Между нами лежала пачка российских сигарет «Собрание», два айфона и стоял неполный бокал вина с прозрачным отпечатком губ.

«Меня зовут Игорь. А вас?»

Он смотрел на меня с интересом, но чуть насмешливо.

«Саша».

«Ну, расскажите о себе», – сказал Игорь и всем телом откинулся к стене.

«Раньше я работала в кино ассистентом продюсера в документальном фильме, чем я там только не занималась: пыталась организовать фанатскую встречу Берты Мюллер с безумными российскими художниками, чтобы они согласились с нами работать; искала локации в местах, где никогда раньше не была; умоляла героя дать разрешение на съемку, после того, как ему в переписке показалось, что мы не верим в его способности энергопрактика, и он передумал; держала пять часов подряд палку с микрофоном на морозе. Единственное, что я не делала – не приносила никому…»

«Пользы?»

Я смутилась.

«Кофе».

«Это все ужасно скучно, – сказал Игорь. – Чудооооовищно скучно. – и зевнул, как выспавшийся кот. – Почему вы такая скучная, Саша?»

Этот вопрос срезонировал во мне, как удар гонга. Приглашение на битву. Перчатка в лицо. Я считала себя какой угодно, может быть, не всегда умной или образованной, но скучной я не была. С какой стати он так говорит?

«Ну, вот вы работали в кино, да? – Игорь произнес последнее слово почти жеманно. – Вы молодец. Но мне-то что с этого?»

«Вы вроде помощника продюсера искали?» – спросила я.

«Ну дааа, – его голос ушел вниз, – но понимаете, ваш опыт, ну вот что он мне даст? Я хочу узнать вас получше, – он сделал паузу, – как человека, а не вот это все. Вы мне про свои травмы расскажите. Я хочу узнать, что у вас за душой».

Мне захотелось обернуться, чтобы попросить у кого-нибудь правильный ответ на этот вопрос. Игорь постучал пачкой по столу, из нее выпала сигарета, он закурил.

«Нуууу, депрессия была как-то».

Я соврала. Депрессия была в зените. Думаю, ее можно было увидеть отовсюду.

«Мммм, депрессия… – покачал головой Игорь. – Ну хоть что-то… А еще что-то у вас есть такое? Может быть, вас мама не любила? Может быть, над вами надругались в детстве?»

«Не было такого», – тихо ответила я и отпила вина.

Режиссер поджался и наклонился прямо к моему лицу. При низком свете лампы его взгляд стал безумным.

«Я не понимаю, почему я должен брать вас на работу, если вы такая скучная. А вы скучная. В вас ничего нет».

Игорь смотрел на меня, как на уцененную игрушку в магазине, с интересом и искренним сочувствием. Мол, вот симпатичный заяц, но с оторванным ухом. Стоит ли покупать?

Я посмотрела на него и на секунду подумала – вдруг я и правда скучная. Захотелось разозлиться и доказать обратное, но его лицо говорило, что он уже все про меня решил.

Не покупать.

Под столом я ногтем нащупала заусенец на безымянном пальце. Слова Игоря обожгли меня своей несправедливостью. Я ухватилась за кусочек большим и указательным и потянула. Заусенец оторвался. Я на секунду почувствовала облегчение, но потом меня охватила паника. Если я сейчас не докажу ему обратное, я уже ничего не добьюсь, так и буду клеить видео про стратегический менеджмент. Чем еще заниматься, кроме кино? Когда мне снова выпадет возможность поработать с гениальным режиссером? Я уже списалась с парой человек, и все сказали, что быть в его команде – это честь.

Игорь изменился в лице и улыбнулся. «Ну что вы молчите?» – нежно спросил он.

«Да я просто очень хочу работать в кино».

«Ну сделайте тогда что-нибудь. Докажите мне, что вы не скучная».

«Например, что?»

Я рассматривала узоры и дырки от сигарет на деревянном столе.

«Расстегните лифчик».

В этот момент любая девушка, имеющая хотя быть чуть-чуть самоуважения, послала бы гениального режиссера куда подальше. Потом рассказала бы подружкам байку, какие бывают на свете мудаки.

Но не я. Глядя на гениального режиссера, уцененный заяц с оторванным ухом решил идти до конца. «Моя жизнь в моих руках», подумала я и левой рукой залезла себе под свитер.

«Не надо», – услышала я голос Ани сзади.

«Ну вот зачем вы притворялись скучной, Саша?» – спросил Игорь.

Его лицо посветлело, во взгляде засквозило понимание. Игорь был и гадалкой, и режиссером, и, наверное, немножечко маньяком. Он уже снял с меня не только свитер, но и кожу. Я просматривалась насквозь. Протяни он руку через стол, чтобы коснуться меня, она прошла бы, как тупой нож сквозь сливочное масло.

Ужасно хотелось пить. Я пошла в туалет, открыла кран и пила воду, как кошка. Посмотрела на себя в зеркало, обычную, скучную, да еще и с депрессией, зачем я вообще ее упомянула?

Тебе же сказали – ничему не удивляться. Тебя предупреждали, что будет непросто, вот он и задает вопросы, чтобы работать с таким же необычным, как он сам.

Держась руками за ободок унитаза, я заключила с собой сделку. Когда будет закрываться метро, я поеду домой. А до этого будь что будет.

* * *

Я вернулась к столу в момент беседы об актерах, которых собирались нанимать в какой-то проект. Игоря как будто бы подменили. Он смотрел на меня как на обычного человека, даже с какой-то легкой симпатией, будто ему стало интересно узнать меня поближе. Когда он обращался к Ане, его лицо менялось, они спорили, стоит ли звать известного актера М. на пробы, ведь предыдущие он уже провалил.

«…на кой черт он нужен, у него лицо деревянное… Скажите, Саша, вы не хотите поесть?»

После работы я не ужинала, поэтому утвердительно кивнула.

«Я чертовски голоден, – сказал Игорь. – Пойдемте, съедим по сосиске!»

Пока что ничего настораживающего не происходило. Мы оделись и втроем вышли на улицу. Резко подуло в шею, в висках загудело. Игорь шел впереди и улыбался, как счастливый ребенок. По Курфюрстендамм ехали редкие машины, и он все время оборачивался на нас, мол, идите быстрее. Страх и стеснение отступили, теперь стало просто интересно, что будет дальше.

«Знаю здесь прекрасное место», – сказал Игорь и ускорил шаг, переходя шесть полос наискосок.

Мимо пролетела машина.

«Аккуратнее, девочки!» – заорал он нам с другой стороны улицы.

Мы с Аней взялись за руки и тоже перебежали на его сторону.

«Пойдемте, мои хорошие, я вас сейчас угощу, – говорил он, хлопая себя по карманам, видимо, в поиске сигарет. – Пойдемте».

Мы подошли к закусочной с сосисками. Свет внутри был приглушен, как будто бы она вот-вот должна закрыться. Тетушка за прилавком, глядя на нас, постучала рукой по невидимым часам на запястье и нахмурила брови. Игорь наклонился к стойке и начал что-то быстро говорить по-немецки, и, слушая его, судя по всему, убедительную речь, она улыбнулась.

В такие закусочные обычно заходят только любопытные туристы, прочитавшие о культовости карривурста, и пьяненькие уставшие местные вроде нас. Игорь развернулся и принес две лодочки с нарезанными сосисками, плавающими в кетчупе. Как будто из-под полы он достал бутылку «Вдовы Клико» и три пластиковых стаканчика.

«Приятного аппетита, девочки», – сказал Игорь и разлил шампанское. Пузырьки взвивались вверх, как салют. Через ребристую матовую стенку стаканчика мелькали руки режиссера, резво маневрирующего деревянной шпажкой.

«Ешьте!!!! – грохотал голос Игоря. – Пейте!!!»

«Вдова Клико» оказалась очень газированной, и салют достиг моей головы. Наконец я почувствовала свои мокрые ботинки и замерзающие пальцы. Поесть, наверное, было бы неплохо. Даже умно.

Игорь оторвался от еды и сказал мне: «Ешь. Так будет лучше».

Я оглянулась и только тогда поняла, что Ани за столом нет. Она стояла в углу и разговаривала по телефону, отражая рождественские огоньки и мерцая как голограмма. Продавщица забегаловки погасила свет на прилавке, намекая, что нам пора выметаться.

«Подождите, – сказал Игорь женщине. – Водки нам».

«О нет, – подумала я. – Водка – это абсолютно точный, неминуемый пиздец».

В закусочной повсюду были зеркала. Мы словно оказались на еще одной съемочной площадке, и Игорь управлял происходящим согласно сценарию. Может быть, это реалити-шоу, и за стеклами, как в детективных сериалах, сидят люди, наблюдающие за нами. Женщина за прилавком – ведущая. Аня – второй режиссер. А я – хер знает, кто я. Вряд ли это все затевается ради меня. Скорее, для удовольствия режиссера.

Продавщица улыбнулась нам, как гадалка из моего воображения. Она все знала – про Игоря и про меня, про Аню, про этот вечер, про мое жгучее желание найти работу в кино и про то, как устроен мир. Она посмотрела на Игоря и твердо сказала: «Я закрываюсь».

Но достала три пластиковых стопки.

У Игоря зазвонил телефон.

«Закусывай», – приказал он и отвернулся. Я взяла стопку и пошла в уборную. Перед тем, как закрыть дверь, я услышала вопль продавщицы: «Имей совесть не блевать там!»

Я выплеснула водку в унитаз, и она слилась с водой из бачка так органично, как будто сама была оттуда.

Я бы и себя смыла в унитаз, потому что там мне самое место.

Не знаю, была ли я когда-нибудь такой пьяной и безумной одновременно, как в этот вечер. Самым мудрым было бы поехать домой и лечь спать. Я достала телефон. 00:12.

«Выливать ее было необязательно», – спокойно сказал Игорь и расплатился.

Продавщица погасила свет еще до того, как мы оттуда вышли. Холодный ветер снова ударил в лицо. Но если раньше порыв ветра мог бы меня отрезвить, то теперь он меня просто заморозил.

«Пойдем чаю попьем», – убедительно сказал режиссер.

Я знала, что чай меня не спасет, он только отсрочит тот ад, который ждет меня завтра. Ведь сегодня еще нужно было добраться домой, а завтра пойти на работу. Я отказалась и сказала, что чаю не хочу. Мне помогло бы снять ебучую мокрую обувь и лечь. И проспаться.

«Ну не откажешь же ты мне в чашке чая», – ласково сказал режиссер.

«Я далеко отсюда живу. Мне надо успеть на метро и домой».

«На метро-о, – протянул Игорь. – А как тебе такой вариант? Мы выпиваем по чашке чая, сниму тебе отдельный номер в своей гостинице, а утром ты поедешь домой».

Есть такой страшный момент между тем, когда тебе все еще интересно, что с тобой будет дальше, и тем, когда станет неинтересно вовсе.

Мы пьем чай. Я ночую в одиночестве. Утром еду домой. Вот коробочки для линз нет с собой, это облом, конечно.

«Ладно», – сказала я.

«Ну вот и прекрасно», – сказал Игорь и взмахом руки остановил такси.

* * *

Дверь такси.

Вежливый консьерж.

Большая деревянная лестница.

Четвертый этаж.

Бесконечно длинный коридор.

Дверь, еще одна дверь.

Туалет.

Казалось, что я вот-вот упаду. Увидела кровать и подумала, что я больше всего на свете хочу лечь, а еще что, наверное, Игорь снимет себе другой номер или пойдет в свой, он ведь пообещал, что так и сделает.

Я сняла носки и свитер.

Легла на кровать и закрыла глаза.

Наступила тишина. Я услышала шуршание, свет не погас.

Кажется, прошло какое-то время, может быть, секунд пять, может, больше.

Я открыла глаза и увидела Игоря, лежащего рядом со мной. Он был прикрыт простыней, в углу я заметила белые мужские трусы. Значит, дольше – костюм за пять секунд не снимешь.

Пиздец.

Я рывком подпрыгнула с кровати и стала искать вещи – ботинки на босу ногу, пальто на футболку. Игорь остался лежать на своей половине кровати. Его лицо масляно лоснилось при свете люстры. Он слегка приподнялся, прикрыв верхнюю часть тела простыней, и вальяжно спросил: «Саша, вы меня покидаете?»

Вот рюкзак.

«До свидания, Саша!» – услышала я вслед.

В салоне играла музыка, таксист отпивал из термоса на каждом светофоре. До меня донесся запах кофе. Я посмотрела в окно, чтобы понять, где мы, увидела Потсдамер-платц и откинулась на заднее сиденье. Только не закрывать глаза.

Нажала на кнопку, чтобы открыть окно, в лицо ударил ветер. Кажется, я плакала. Таксист заботливо спросил, собираюсь ли я блевать. Разве что от самой себя, подумала я, и помотала головой.

Телефон завибрировал от сообщений. Это была Аня.

«Ты в порядке? Ты доехала до дома?»

Таксист высадил меня у дома Питера, и я спряталась под козырек. Я так уверенно сюда ехала, что забыла, что у меня нет ключей от двери в подъезд, только от квартиры. Он жил на втором этаже, я оглянулась в поиске снега на машинах, припаркованных на улице, чтобы слепить снежок и добросить до окна. Пока я загребала снег ладонью, дверь скрипнула. Каким-то чудом, в час или два ночи, из подъезда кто-то вышел.

Открыла дверь в квартиру. Темно.

Может быть, спит, подумала я. Наконец-то скинула мокрые ботинки, ноги окончательно задеревенели. Сняла линзы. Умылась. Дошла до его кровати.

Она оказалась заправлена. Именно в эту ночь, наверное, единственную в году, он не ночевал дома. Я позвонила ему раза три, но он не взял трубку. И я заплакала еще горше.

Почему я не осталась у него в квартире и зачем я пошла в мокрых ботинках домой, я не знаю. У меня было так много вопросов к себе после этой ночи. Все, что я помню, это как я еще раз разулась, теперь уже у себя дома, и легла на кровать в одежде.

Мне снилось, как я бегу в мокрых ботинках вниз по деревянной лестнице гостиницы «Савой». Как я сижу на съемочной площадке рядом с фигурой режиссера, потом меня уносят, как куклу, и оказывается, что я не второй режиссер, а реквизит. Я читаю свое имя в титрах. Возвращаюсь в гостиницу «Савой», чтобы спросить, не находила ли горничная мой свитер. На первом этаже нет света, улыбчивый портье куда-то исчез. Наверное, пьет чай с Игорем и говорит с ним об искусстве. Портье работает в гостинице не для денег, он пишет в берлинскую газету фельетоны и так собирает материал.

* * *

В воскресенье утром люди иногда просыпаются не от будильника, а от ощущения, что во рту кошки нассали, от мысли, что вчера перепили, что всю свою жизнь они живут неправильно, а как правильно – не знают, поэтому живут, как придется.

Я проснулась во вторник утром от зудения телефона.

«Ты где? – заорал Питер в трубку. – Ты дома?»

«Я дома».

«Ты вчера звонила восемь раз».

«Думала, что ты будешь дома, а тебя не было. Где ты был?»

«Я был… у Веры, она попросила переночевать с детьми. А ты где была?»

«Потом расскажу», – ответила я.

Я пошла в душ и думала, что провалила интервью с режиссером, и теперь все узнают, какая я идиотка. Мне нравился значок с Довлатовым, приколотый к оставленному в гостинице свитеру. Как же сильно болит голова, как будто кто-то стреляет по вискам из ружья. Меня теперь никуда не возьмут на работу.

Вспомнила, что Аня писала мне ночью, и ответила ей, что я дома и в порядке. Потом подумала еще чуть-чуть и добавила, что не уверена, что она захочет меня видеть, но я ее – да.

«Захочу. Ты мне очень понравилась. И Игорю тоже».

Я позвонила на работу и сказала, что заболела. Остаток дня я провела в кровати. Хотелось исчезнуть, провалиться на все три этажа вниз и остаться в подвале дома до тех пор, пока все не забудут, что случилось вчера ночью.

Вечером пришел Питер. Он долго колдовал над соусом из томатов и еще каких-то овощей, чудом выживших в моем холодильнике, сварил макароны, и только когда мы сели за стол, спросил, что произошло. Я ковыряла макаронину вилкой, не зная, с чего начать, но потом рассказала.

Мы молчали.

«А ты чего-то другого ожидала, когда ехала с ним?»

Я громко зарыдала и хотела остановиться, потому что вообще-то умею плакать в беззвучном режиме. Но беззвучно не получалось. Макароны с томатным соусом превратились в бело-красное полотно. Питер сидел под аркой гирлянды из разноцветных пятен и наблюдал, как мои рыдания вырастают в полноценную истерику.

Он встал и сказал: «Я набью ему морду».

Впервые в жизни мужчина сказал, что вступится за меня и набьет кому-то морду. Если бы в обычной ситуации я, может быть, слегка обрадовалась бы, – уу, мужчина, уу может меня защитить, – то тут мне стало страшно. Что Питер придет к режиссеру, а тот скажет ему что-то вроде: «Да она сама повела меня в эту закусочную и умоляла с ней чаю выпить. Жаловалась мне, что трахаешь ее плохо!»

Если он поверит ему, а не мне, хоть это и неправда, как я докажу обратное? Даже если я скажу Питеру, где живет Игорь, что произойдет потом? Поедет ли он туда восстанавливать справедливость или чтобы удостовериться, что его девушка не шлюха, а просто доверчивая идиотка, поверившая, что один великий режиссер снимет отдельную комнату в «Савое», чтобы она могла выспаться?

Я вытерла слезы, и кухня снова приобрела резкость.

«Не надо никуда идти, – сказала я. – Макароны стынут».

* * *

Каждый день следующей недели я вспоминала про то, что случилось в понедельник. В первый же выходной я пошла к терапевтке. Она спросила меня, как я провела эту неделю, я вцепилась рукой в красный шершавый подлокотник кресла, который поддерживал меня столько раз, и прожила этот вечер еще раз.

Стыд выжег во мне сострадание к себе самой. Чего я ожидала? Почему не ушла? Потому что хотела его обыграть, доказать, что я нескучная, неглупая, что я достойна работать в кино. Я даже не думала, что он захочет со мной переспать, я же не в актрисы нанимаюсь, а в помощницы, в прачки. Все, что я могла сказать, это «стыд», и что теперь меня никогда никуда не возьмут.

Терапевтка слушала меня и придвинула ко мне носовые платки.

Когда я скомкала четвертый, спросила:

«А почему вам должно быть стыдно? Это взрослый мужчина, который вас споил, зная, что он делает. Зная, что не соблюдет условия, на которые вы согласились. Почему стыдно должно быть вам?»

Потому что я девочка и должна быть умнее, наверное, ведь ничего другого от девочек не ждут.

Я вышла на улицу и наступила в слякоть. Снова промокли ботинки. Снова шел снег.

* * *

Среди моих друзей и знакомых, думала я, никто бы не попал в такую историю, поэтому я не знала, с кем можно про это поговорить. Кто-то скажет: «А чего ты ожидала?» – а кто-то, может быть, просто побудет рядом со мной так, что станет чуточку легче. Молчание, как и стыд, разъедали меня изнутри. Оставаться наедине с прошлым – еще больший ад, чем проходить через него заново. Я повторяла себе, что стыдно должно быть не мне, но эти слова оставались только словами, а до их принятия нужно было еще дорасти.

Я считала себя жертвой не конкретного режиссера, а неумения говорить «со мной так нельзя», когда ситуация выходит за рамки «можно». Это я верила, что этот шанс – последний, потому что сама себе так сказала. Это я сравнивала себя со сверстниками, которые в моем представлении уже всего добились. Это я отказалась прислушаться к себе, хотя знала, что, если голос внутри говорит что-то разумное, нужно идти за ним, а не наперекор ему.

Долистав до десятой страницы в Google, я выяснила, что мой опыт общения с режиссером не был уникальным.

Каждый пятый русскоязычный житель Берлина, которого я знала, работал над проектом, который никогда не случится. Тогда несколько знакомых девушек рассказали про то, как проходило собеседование у них, и когда я поняла, что я не одна, мне стало намного легче.

Имя Игоря долго обсуждали в берлинской прессе, восхищались им и одновременно сомневались в этичности его творческого подхода. И никто не обсуждал, как он нанимает себе новых сотрудников.

Власть, деньги и статус гения делают неуязвимым любого, особенно в культуре, где институт репутации ничего не стоит и где вся ответственность лежит на женщине. Любая, кто осмелится рассказать публично про свой опыт, рискует больше, чем тот, про кого она говорит. Ей не нужно осуждение и порицание еще и со стороны. Голос внутри нее справится сам, без помощников.

Два года спустя я пошла на вечеринку и познакомилась с девушкой, которая работала у Игоря. Я сказала, что как-то пробовалась к нему в помощницы, но не стала упоминать подробности. Девушка сказала, что слышала, была какая-то история, что девочка Саша устраивалась на работу к Игорю, и рассказала мне мою историю в третьем лице.

«Это же не про тебя?» – спросила девушка.

Это не про меня.

Это про всех нас.