После отказа с очередной работы я пошла к Питеру пешком, чтобы не оставалось физических сил поплакать. Это правило работает в любой ситуации: не знаешь, что делать, – надевай кроссовки и иди через весь город пешком. Конечно, я могла бы пойти домой, но в холодильнике ничего нет, и соседки спросили бы меня, как дела. Что бы я им ответила?

Потом я улыбнулась и сказала бы: девки, вы что. Смотрите, какая прекрасная осень и замечательная жизнь нас ждет.

И умолчала бы про все остальное.

Я открыла дверь в квартиру Питера парой ключей, отданной мне на хранение, заглянула на кухню – на немецком шептало радио, на плите булькали и скворчали сковородки и кастрюли, так же, как у бабушки, когда я приходила домой из школы.

В моей берлинской квартире до такого уюта было далеко – соседки и я появлялись на кухне только для того, чтобы сделать бутерброд и приготовить что-то на скорую руку. Питер вышел из своей комнаты и подскочил к плите. Как мои дела, спрашивать не стал, думаю, по мне и так было понятно. Он накрыл на стол, выложил котлеты с пюре, самую комфортную еду, которую только можно представить, но есть не хотелось. Я подырявила вилкой крахмальное желтое облако, извинилась и сказала, что очень устала. У меня было бы пять минут, если бы Питер загрузил посудомойку, но он сразу же пошел за мной в комнату и спросил, как я.

Врать не хотелось, правду говорить тоже. Вот и что тут скажешь?

Я отчиталась перед ним, как перед юристом, – столько-то сделано, резюме отправлено, на собеседование сходила. Остался месяц, чтобы найти работу. Глаза стали горячими, я спрятала голову в одеяло.

«И если ничего не выйдет, то что?» – спросил Питер.

«Ну сразу я не уеду, конечно, еще можно будет какую-нибудь визу добыть, может, туристическую».

«Ну… есть еще один вариант», – Питер смутился.

Не произноси его вслух. Пожалуйста.

«Мы можем пожениться, – сказал Питер. – А то я не смогу каждый вечер ездить в Москву».

* * *

За пару месяцев до этого я рассказала маме, что у меня появился парень. Ну, окей, мужчина.

Первый вопрос, который она задала – «Он женат?»

«Нет, он вообще отрицает брак как социальный конструкт. Он придерживается свободных взглядов, понимаешь?»

«Не понимаю, – ответила мама. – Но вот увидишь, до конца года он позовет тебя замуж».

Я отмахнулась, да нет, ну какой замуж, мать, ты чего. Питер производил впечатление человека, который не хочет обыкновенную семью. В его комнате стояли книги про полигамию и другие концепции свободных отношений, явно зачитанные. Допустим, я поднялась из любовницы второго плана в его девушку, но это ничего не значит.

Мама тогда хмыкнула, мол, поговорим чуть позже. Кажется, она была бы не против, чтобы я сходила замуж, но вслух говорить это не стала.

И позже наступило быстрее, чем я ожидала.

Высунув голову из-под одеяла, я сказала: «Спасибо за предложение», но понять, всерьез он говорит или шутит, не смогла. Питер ушел поставить чайник, а я достала телефон и ввела в поиске «сколько стоит развод в Германии».

Открыв несколько вкладок, я увидела расценки с четырехзначными суммами и спряталась обратно под одеяло. Под ним было душно, снаружи страшно.

Я вспомнила юриста, сказавшего, что самый рабочий вариант для меня – замужество. Питер крикнул, что сходит за табаком, я вышла, чтобы помыть посуду, и, пока намыливала тарелки, поняла, что, кажется, не готова к такому решению проблем. Можно представить себе, что люди женятся, потому что им так велит что-то изнутри, просто потому что хочется, а не надо. Или заключают брак ради уменьшения налоговой ставки, детей, документов. Но все равно это делается по зрелой любви, а не в состоянии аффекта, когда вы только-только влюбились друг в друга. Возможно, это попадание, но не факт, что мы не промахнемся.

Спустя четыре месяца после того, как мы стали парой, мне было страшно загадывать, как долго Питер и я будем вместе. Мы только начали притираться – его бесил мой бардак, меня его привычка добавлять везде трюфельное масло. Я даже не могла вспомнить, говорила ли я «я тебя люблю» за все это время. Мыльная вода с бульканьем утекала из раковины в трубу. Наверное, говорила.

Я перезвонила маме. Впервые она может дать мне экспертное мнение, ведь замужем она уже дважды. «Я за твоего отца замуж вышла, потому что мама, твоя бабушка, сказала, что тогда квартиру больше дадут», – сказала она.

«Я вообще думала, что родилась по большой любви».

«Ну родилась ты по любви, а замуж я выходила по расчету», – ответила мама.

Мы помолчали.

«Ты его любишь вообще, ну вот если прямо сейчас?»

«Ты полегче вопрос задай мне», – вздохнула я.

«Если ты не уверена, то не иди, – сказала мама. – Не предавай себя».

Положив трубку, я осталась в своей ситуации совсем одна. Мама всегда знает как лучше, но поступать как надо все равно придется мне.

* * *

До переезда я часто слышала от знакомых, что Берлин – город свободы. Но если тебя в чем-то пытаются убедить, хочется из принципа поставить это под сомнение.

Мои берлинские знакомые: начинающие рок-звезды, матереющие диджеи и осунувшиеся художники – на разных языках говорили мне, что здесь возможно все. Основными гарантами этих возможностей были «подождать», «потерпеть» и будущее время. Мы откроем свою галерею. Сколотим группу. Снимем мастерскую по дешевке. И вот тогда мы точно заживем.

Я слушала их монологи о том, что в Берлине можно стать кем угодно и заниматься чем угодно. Свобода в их устах казалась реальной и иллюзорной одновременно. Стать тем, кем бы мне хотелось, просто так я не могла, потому что будущее одновременно упиралось в российский паспорт без вида на жительство и деньги.

Берлин – не Германия, и, несмотря на повсеместную безалаберность, это город, бунтующий против порядка, но подчиняющийся ему. Младенцы получают налоговый номер сразу после рождения. Виды на жительство выдаются, только если для этого есть предпосылки. В супермаркетах пользуются деньгами. Чтобы снять квартиру, нужно иметь чистую кредитную историю и пакет документов.

Диджеи, художники и рок-звезды повторяли фразу Mach Dein Ding, как мантру. Она переводится как «найди себе дело по душе и занимайся им». Это важнее, чем зарабатывать деньги. В Берлине никто не говорит о том, кем они работают, все говорят о том, что они делают вне работы. У каждого второго есть «свой проект». Офисные работники превращаются в творческие единицы. Они сбиваются в объединения и образуют сложные числа.

Десять лет назад делать бизнес в Берлине было неприлично. Квартиру купить тоже считалось зазорным – об этом лучше никому не рассказывать и говорить, что снимаешь ее по старому контракту. Уметь жить дешево и при этом не раскрывать своих источников дохода, упоминая только творческие проекты, – вот это настоящее искусство. Каждый говорит не о том, сколько у них денег, а о том, что их нет. Берлин настолько поверил в то, что он город-банкрот, что стал первой столицей, живущей на дотации федерального бюджета.

Несмотря на свою внешнюю открытость, Берлин – это город-дед. Он сопротивляется любым изменениям, дребезжит над каждым новым законом, ругается на стройки и новые стартапы и, сплевывая на асфальт, бубнит – «раньше было лучше». Берлин исписан граффити, местами заблеван, где-то отреставрирован. Город-банкрот был бедным и сексуальным, а теперь отрастил бока, застроил пустыри, и сексуальность стала не так важна. Он говорит: ладно, приезжайте. Не знаю, как вы тут устроитесь, Бог в помощь. Это город, который любит туристов больше, чем своих жителей. Туристы здесь забывают про все, что оставили дома, – они чувствуют себя свободными. Горожане проходят первый круг – прописка, банк, поиск квартиры, и выходят на второй, бесконечный – зима, хочу уехать; лето, я остаюсь.

После первых трех «медовых» месяцев (счастье, если они выпадут на период с апреля по октябрь), берлинцы приходят в себя, начинают решать проблемы, придумывать их и создавать, потом снова решать, и снова погружаются в поиски, как и в любом большом городе, – жилье, работа, любовь. Это обязательно произойдет. Это не может не произойти.

В Берлине можно быть собой, одеваться как угодно, заниматься своим делом, вообще ничем не заниматься, но говорить всем, что чем-то занимаешься, сибаритствовать, вести себя асоциально или очень социально, просто потому что мало кому есть дело до того, как именно у каждого из нас отъезжает крыша. Все заняты собой, и поэтому можно танцевать так, как будто бы никто не видит. Возможно, кто-то поглядывает и восхищается, кто-то хочет научиться так же, но никто не будет выходить и показывать, как надо, и не станет учить жизни. Все заняты тем, чтобы не уронить свою гирю себе на лодыжку. Вы делайте что хотите. Если будете кричать – мы, конечно, поможем из солидарности. С кем не бывает.

Мне казалось, что я переехала в Берлин в лучшее время, но потом подумала, что лучше переезжать не в двадцать один год, а чуть-чуть попозже, когда жизненные ориентиры сформированы лучше, чем детские кости, и не так быстро ломаются о первые трудности. Мне не хватало ни спокойствия, ни мужества, ни мудрости, а еще мне тупо не хватало денег.

Чтобы понять, кем я хочу стать, и найти то, что мне подходит, нужно спокойствие, чтобы зацепиться за это и удержаться, не соблазняясь бесконечным количеством вариантов, нужна мудрость. А чтобы решиться на любую авантюру и выдержать ее до конца, нужно не только мужество, но еще и дисциплина. Чтобы выжить в Берлине, мне нужно было приехать сюда чуть более устойчивой и быть себе другом, сестрой и матерью, а я стала себе заклятой подружкой, которая пользовалась любой возможностью дать себе пинка.

Но кое-чему Берлин меня все-таки научил. Что «свое дело» не должно быть успешным в социальном или финансовом плане. Достаточно, чтобы оно тебе нравилось и ты получал удовольствие от процесса. Каждый, кто пишет тексты, картины, музыку, делает это в первую очередь для себя и, может быть, тайком надеется, что это выстрелит. Вернисажи, выставки, концерты и чтения случаются ради людей, которые на них приходят, а не ради искусства.

Я бы начала поиски свободы не извне, а изнутри: понять, как мне поудобнее устроиться в своем теле и в той жизни, которая у меня уже есть, чтобы понять, чего мне на самом деле хочется. Мне постоянно хотелось есть, плакать и денег, чтобы знать, что мое будущее будет хотя бы немного безопасным. Со стороны, наверное, это казалось странным – у меня есть макбук, айфон, и я живу на триста евро в месяц. Меня пугала не бедность, а физическая невозможность заработать. Моя свобода начиналась и заканчивалась в одних и тех же местах: в супермаркете и в ведомстве по делам иностранцев. Обретение всех остальных свобод было впереди.

* * *

Каждый день нарастала тревога о моем ближайшем будущем, вместе со мной мрачнела и погода. Темнело рано, по улицам плевался холодный ветер, взявший уверенный курс на зиму, но на окружающий мир как будто бы навели резкость. Все углы – тротуаров, домов, наземных линий метро – визуально заострились, деревья скинули листья и стали похожи на чернильные линии в блокноте. В Ландверканал вернулись лебеди и утки, они переругивались в прозрачной воде. Я ходила по улицам и мое беспокойство нарастало, когда я смотрела на этот мир в новой оптике, – он завораживал меня своей ледяной сыростью и наготой, и я чувствовала, что наступает конец всему – лету, осени и, возможно, той жизни, которую я успела себе выстроить.

Под небрежно распахнутое пальто я стала надевать три слоя одежды, а на оставшиеся сорок евро сводила себя в парикмахерскую. Парикмахер спросил, как будем стричь. Я показала желаемую длину, убрала очки в карман, чтобы не мешались.

Обычно тут как-то принято говорить с парикмахерами, но я не знала, что сказать. Сил на обычный смол-ток у меня не было, а услуги психотерапевта в цену стрижки явно не входят. Я думала, о чем с ним заговорить. О жизни? О погоде? О структуре волос? О перхоти, появившейся от нервов? О шишке, которую я позавчера набила себе на затылке, когда пыталась достать заколку из-под кровати? Даже в лифте общаться проще, чем с парикмахером. Как минимум, вам ехать около пятнадцати секунд, а здесь молчать сорок пять минут.

Парикмахер стоял за моей спиной и наклонился к моему уху. «Вот так?» – спросил он. Я кивнула головой. Он еще раз сверил длину с обеих сторон и сдул с меня кончики волос.

Когда я надела очки, поняла, что он отстриг на четыре сантиметра выше, но было уже поздно.

Я заплатила, сказала «спасибо», вышла на улицу и не успела замотаться в шарф, как мою шею обжег ветер. Посмотрела на себя в зеркало витрины салона. На меня смотрела моя печальная заклятая подружка, и выглядела она так, как будто ее уже кто-то бросил, вот она и отрезала себе каре.

Подмигнула ей и пошла домой.

* * *

Я заварила себе кофе и услышала сигнал нового письма в электронной почте. Некая Нелли, исполнительный продюсер, звала меня на собеседование. Я не могла вспомнить, когда им писала, но потом посмотрела, и да, это какая-то компания, занимающаяся video-on-demand, то есть делающая рекламные и развлекательные ролики для ютуба и всяких корпоративных компаний. Собеседование она назначила в понедельник, у меня как раз день рождения. Посмотрела на Линкедине, у нас есть один общий друг, это Стас, помогавший мне с юристом.

Позвонила ему. Спросила: «Стас, ты знаешь, кто такая Нелли?»

«Знаю, конечно», – ответил Стас.

«Она позвала меня на собеседование, а ты знаешь, что за компания, в которой она работает?»

«Ага, там не то чтобы супер, но, кажется, кста-а-ати, – он задумчиво протянул это слово, – они делают разрешение на работу».

«У меня собеседование в день рождения, может быть, перенести?»

«Да ты что, ты знаешь, сколько у тебя еще будет этих дней рождений. Иди, конечно же, соглашайся. Все получится. Я надеюсь, что у тебя все получится!»

Это был такой момент, когда фраза «у тебя все получится» имела какую-то новую, не номинальную, а настоящую силу. Если кто-то, кто меня совсем не знает, считает, что у меня все получится, значит, так оно и будет.

Но магический эффект длился недолго. Осень – утомительное время года. Это весной ты чувствуешь себя, как молодой щенок, хочется жить, все интересно и любопытно, а осенью чувствуешь себя старой, продрогшей псиной, которая только хочет лечь. Мне казалось, что я смотрю очень долгий фильм с собой в главной роли, но уже больше не могу следить за происходящим на экране. Мне стало все равно, что будет дальше.

В детстве я услышала фразу, что нельзя радоваться за что-то заранее, иначе это не произойдет. Я была готова поверить в любое суеверие, как в детстве прыгала по плитке, чтобы никто не умер. Если от меня мало что зависит, как можно задобрить высшие силы? Кто вообще решил, что они берут плату прыганьем по плитке? Почему они обязательно должны наказать, если дать себе порадоваться в момент, когда больше нечему?

* * *

В понедельник, через три дня, мне исполнялось двадцать два и приезжала моя подруга Галя, жившая в Амстердаме. Галя уже прошла через неизвестность, тревогу за будущее, поиски работы, оформление рабочей визы, а я была только на середине пути. Я не знала, с кем еще можно про это поговорить. С Питером – возможно, но он никогда не жил за границей и не был сомневающейся девушкой, и я не знала, с чего начать, это все звучало как нытье с первых минут. Две молодые женщины, проходящие через похожий опыт эмиграции, одиночества, безденежья и отсутствия стабильности в будущем, умеющие и пожалеть друг друга, и посмеяться над этим, лучше понимают друг друга. Даже наше восприятие года изменилось: мир живет от января к январю, раньше мы жили от сентября до середины мая, с небольшой передышкой на родную речь и привычную обстановку, а теперь основными датами стали даты выдачи вида на жительство и окончание его действия.

Наша с Галей встреча началась с крепких объятий. Мы давно не виделись, но даже когда мы виделись часто, обнять близкого человека – это как выиграть в эмоциональную лотерею. Счастье – знать, что где-то на свете есть твой человек. Видеться с ним раз в два-три месяца – еще и большая удача.

Моя смена в баре начиналась через полтора часа. Мы лежали на моем матрасе в одежде, и усталость этих дней по чуть-чуть покидала мое тело.

«Задам тебе глупый вопрос», – сказала я.

«Давай».

«Как ты думаешь, – осторожно начала я, – все же будет хорошо?»

«Думаю, что да».

Я не стала ничего говорить, просто сжала ее руку. Мне хотелось, чтобы это «думаю, что да» поднялось над нами, повисело чуть-чуть, как облако, и пролилось на меня осадками.

Для каждого «все будет хорошо» нужны какие-то гарантии. Мне хотелось встретить себя лет так в двадцать восемь и посмотреть, как я там, все ли у меня в порядке? Стоит ли все это того, чтобы в будущем у меня все было хорошо? Как я могла бы утешить себя нынешнюю, едва двадцатидвухлетнюю, с заячьим сердцем, закутанным в песочного цвета пальто?

Саша из будущего сказала бы: да, тебе страшно, да, тебе есть, чего бояться. Страх, как лень, – это и вечный двигатель, и средство ступора, нужно научиться им пользоваться. В свой день рождения нужно танцевать и постараться побыть с собой в хороших отношениях хотя бы пять минут – в танце или завтра, когда мы еще пойдем гулять.

Я бы спрашивала себя, пойдут ли мне красные волосы, появится ли у меня кот, найду ли я работу, выйду ли я замуж, как там с отдельной квартирой в Берлине, найдется? Смогу ли я подружиться с собой или долго буду с собой бороться?

Мне бы хотелось определиться с любимым делом и заняться бы им наконец. Не быть свидетельницей войн и предательств. Читать много книг, крепче держаться за важные связи. Почаще звонить своим любимым и признаваться им в любви. Побольше высыпаться. Увидеть свои – мамины – глаза и знать, что я могу со всем справиться.

Я представила себя в двадцать восемь, и казалось, что это очень далеко. В каком-то бесконечном году, где я буду и что я буду делать? Вряд ли я смогу избавиться от страха за будущее, но, наверное, получится его приручить. Надеюсь, что там всё в порядке.

* * *

На ресепшене меня встретила улыбчивая женщина. Когда я зашла к ней в кабинет, страх отступил, и осталось только желание остаться здесь и работать, а дальше уже неважно. Говорила в основном она, пересказывая мое резюме, а я утвердительно кивала головой. В моментах, где я понимала, что надо соврать, старалась быть как можно убедительнее. Мне мерещилось, что от меня пахнет алкоголем, но я не могла понять, фантазии ли это или так и есть на самом деле, так что я старалась на нее не дышать.

Она проводила меня к лифту и сказала, что свяжется со мной в ближайшие дни.

Я посмотрела на часы и подумала, что, наверное, успею на вокзал, проводить Галю на ее поезд. Увидела, что через два перекрестка от меня едет мой автобус, и побежала на остановку. Когда я прошла во второй отсек, я увидела Галю и пустое место рядом с ней. Подсела к ней. «Ну, привет», – я постучала ее по плечу.

Она улыбнулась. Это было еще одно чудо. На перроне мы долго не могли расстаться. Я сказала себе, что плакать не буду.

Перед тем, как зайти в вагон, Галя сказала: «Не плакай, котик».

Когда я выходила с вокзала, мне позвонила моя подруга Павлина. Оказалось, что у нее поднялось давление в глазу, но немецкие врачи не восприняли это всерьез. Ей пришлось шесть часов ждать в отделении скорой помощи, а потом просто прописали капли и отправили домой. Ее врач в Москве сказал срочно прилетать, чтобы сделать операцию.

«Как-то мне страшновато», – сказала Павлина.

Я научилась угадывать все полутона в голосе своих друзей. Некоторые говорят «пиздец» на микрокатастрофу, а кто-то говорит беспечным голосом «я волнуюсь», и это значит, что дела действительно не очень.

Мы, как и всегда, встретились в библиотеке братьев Гримм на Фридрих-штрассе. Павлина уже с вещами заехала туда, чтобы распечатать билет на самолет. Рейс был в семь часов вечера.

«Волнуешься?» – глупо спросила я.

«Ну так, да, – ответила она. – На самом деле очень. И мне очень больно».

И мы еще раз обнялись. «Все будет хорошо», – процитировала я Галино предсказание нашего будущего.

«Ну, я надеюсь», – сказала Павлина. Я проводила ее до экспресса в аэропорт.

Поезд тронулся, и я как будто бы осталась в этом городе совсем одна.

Питер был у отца на юге.

Мне приходили смски с поздравлениями. Кто-то писал «с днем рождения», кто-то добавлял «не грусти». Я не представляла, что мне делать в этом городе в остаток дня, когда должно свершиться какое-то чудо.

Хотелось подарить его Павлине, ей удача сегодня нужнее. «Можно, у нас все будет хорошо?» – сказала я вслух. Ну или хотя бы неплохо?

Питер позвонил и сказал «Alles Gute zum Geburstag». Это немецкое пожелание всего самого лучшего пришлось как раз вовремя.

Этот день казался бесконечным и должен был закончиться. Вчера я праздновала жизнь и танцевала в атласном костюме, а сегодня хочу исчезнуть со всех радаров и спрятаться от себя, потому что близкому человеку больно и страшно, и я ничего не могу с этим поделать.

По дороге я зашла в какой-то бар и заказала стопку водки. Позвонила родителям, они собирались отмечать мой день рождения и прислали мне фотографию. Это уже который день рождения без них, но, когда вроде как твой праздник отмечают без тебя, по-прежнему как-то странно. Как отмечать день полета Гагарина в космос или день бухгалтера. С другой стороны, в Европе же отмечают Рождество всей семьей, и ничего, никакое присутствие Христа им для этого не нужно. Отчим спросил, как дела, я соврала, что все хорошо. Что-то голос грустный, сказала бабушка. Нормальный, ответила я. Обычный голос. На морозе осип немного. Ну ладно, сказали из трубки. Пьем за тебя! С днем рождения!

После моего неудачного признания мы с Женей снова начали общаться. Я надеялась поваляться у него на кухонном диване и дотянуть хотя бы до девяти вечера, чтобы потом поехать домой и поспать. Он принимал гостей – девочка Катя, похожая на скандинавскую принцессу, и ее друг, выглядящий как петербургский интеллектуал, в которых я влюблялась с десятого класса по третий курс. Я зашла в квартиру, разулась и сразу легла на свободное место.

Их голоса звучали, как из радиоприемника, они спорили о музыке и о пластинках, и о том, когда им лучше всего пойти в клуб, завтра вечером или через день. Мы существовали с ними в одном пространстве, как в офисном опенспейсе, – они обсуждали какие-то свои дела, а я просто молчала и разглядывала лепнину на потолке.

Когда стрелки часов сдвинулись к девяти, я обулась, попрощалась и растворилась в темноте лестничной клетки.

Не раздеваясь, я легла на матрас. И сказала себе вслух: «Если чудеса случаются, не могли бы они, пожалуйста, случиться прямо сейчас».

Пожелала себе спокойной ночи. Обняла подушку и уснула.

* * *

В девять утра я проснулась, голова немного гудела. Я взяла телефон, увидела, что мне пришло письмо от Нелли, которая меня вчера собеседовала.

Гудение переросло в глухой стук сердца, как будто в мое тело вживили огромный метроном.

Письмо долго не открывалось.

Дорогая Саша,

Рада сообщить, что интервью вы прошли успешно. Мы предлагаем вам позицию видеомонтажера на полную ставку. Подробности в приложении. Ждем вашего ответа в течении следующих трех рабочих дней.

Что.

Что?

Что???

Перечитав письмо, я все еще не могла поверить в то, что оно настоящее и точно от нее. Открыла приложение – в нем действительно был контракт.

Мое тело, отдельно от меня, начало прыгать по деревянному полу, а мои глаза как будто бы отдельно наблюдали за происходящим.

Впервые, если не в жизни, то за время, которое я себя помнила, у меня получилось наконец-то взять свою жизнь в руки. И это чувство того, что я хоть на что-то могу повлиять или что-то изменить, обжигало изнутри. Это было похоже на стыд, когда изнутри мы все горим, но в этом ощущении себя мне наконец-то стало очень комфортно. Это сделали эти руки, ноги и голова. Эта гудящая голова и пересохший рот. Мы наконец-то стали кем-то одним, у кого получилось решить свою самую большую проблему – без замужества, без протекции и даже, на удивление, без знакомств.

Я подошла к зеркалу и сказала себе: «Поздравляю».

На меня посмотрела двадцатидвухлетняя девушка со слегка опухшими глазами. И улыбнулась мне. В какой-то момент мне показалось, что это не я вовсе, а кто-то совсем другой, похожий на меня, но не я.

Ну да, ведь я видела себя последний раз только двадцатиоднолетней.

Взяла телефон в руки и начала писать.

«Дорогая Нелли…»