Стас и я договорились встретиться в Митте. От жары не хотелось ни есть, ни думать, ни говорить. Все живое притворилось мертвым, чтобы пережить эти две недели солнечного удара, и весь город изнемогал в преддверии ливня, обещанного к выходным.

«Кофе будешь?» – спросил Стас.

«Буду».

Он поймал официанта взглядом и жестами с ним объяснился. Потом серьезно посмотрел на меня и сказал: «Давай выкладывай, что у тебя там».

Я призналась, что не знаю, что делать, – на халтуру меня брали охотно до тех пор, пока не попросили заполнить бумаги с указанием номера налогоплательщика, а на офисную работу меня не брали, потому что требовалось отдельное разрешение.

«Жопа, конечно, – резюмировал Стас. – Но что-то, может быть, придумаем».

Мы познакомились на дне рождения, куда меня взял с собой Женя несмотря на то, что именинника я не знала. Там всем было слегка за тридцать, они выглядели так, будто у них в жизни все если не хорошо, то хотя бы нормально. У Стаса была лукавая улыбка, как у кота, и виски, чуть тронутые сединой. Думаю, ему слегка за сорок. Он переехал из России в Германию в середине девяностых, сначала халтурил, как я, потом начал учиться на кинооператора. Уехал в Нью-Йорк на неделю и остался на десять лет. Заработав денег, грин-карту и нью-йоркский тягучий акцент, Стас вернулся в Берлин и теперь работает на берлинском телевидении.

В моем представлении Стас входил в мою личную категорию «относительно взрослых» – тех, кто знает, как примерно устроена жизнь. Конечно, он не знал, как решить мои проблемы, но мне просто хотелось послушать человека, который мог бы мне сказать, что у меня все будет хорошо.

«Не отчаивайся, что-нибудь придумается. Что-нибудь найдется», – сказал Стас.

Мы крепко обнялись на прощание. И он снова улыбнулся искренне и сочувственно, но без жалости, отчего мне ненадолго, но стало легче.

Домой я возвращалась на велосипеде, и ехать нужно было через весь Берлин. Я не знала названий улиц, но руки сами поворачивали руль в нужном месте, я как будто бы жила в городе, где мне уже все знакомо. Когда встречаешься с человеком, думала я, наверное, ощущения схожие: ты знаешь, чего от него ожидать, знаешь, как он улыбнется или захохочет.

Но таких интуитивных знаний мне не хватало, чтобы ориентироваться в новой жизни. Четыре года самостоятельной жизни, учеба в институте, практика в кинокомпании, три страны позади казались мне не такими сложными, как то, во что я ввязывалась сейчас. Работа и стипендия давали мне чувство безопасности, пусть даже зыбкое, но я могла на них положиться. Сейчас положиться стало не на что.

В Россию возвращаться мне не хотелось. Родители оставили мне кровать, на которой я спала на каникулах, ключи от квартиры, по одной полке в платяном шкафу и книжном, немного рублей на «черный» день, которые тратились за первые два в Москве. Когда сейчас в Берлине все сложности приближались к грани неразрешимых, я думала, что мой отъезд был ошибкой. Возможно, я могла бы жить в России, пойти в институт, завести кучу друзей и работать сейчас на классной креативной работе.

Сомнения укачивали меня, как страницы книг в долгой поездке. Москва казалась мне слишком просторной, дающей слишком много выбора вместо ориентиров, и от этого выбор вместо облегчения становился испытанием. Одноклассники и друзья обросли студенческими друзьями, будущими коллегами и ввязывались в романтические отношения, и те годы, которые я считала важными, как будто бы уже закончились. Многие из них «пристроились» на нормальную офисную работу, начали делать карьеру, а те, кто выбрали менее конформистский путь, занимались чем хотели – кино, литературой, журналистикой, жили небогато, но в удовольствие. Я знала, что в Москве мне придется начинать жизнь сначала уже в четвертый раз. Находить общий язык со старыми друзьями, учиться жить с ними в одном городе, заводить новые отношения и много работать, потому что все мои друзья жаловались в основном на отсутствие свободного времени.

Я смотрела на недописанный диплом и думала, куда бы еще устроиться, потому что мама настойчиво просила меня выйти на самообеспечение. Признаться Питеру, что деньги закончились, я не могла, но думаю, что он догадывался. Я ехала до ближайшей большой улицы с барами и ресторанами и по дороге репетировала: итак, меня зовут Саша, может быть, вам нужны бариста или официанты? Дома закончились даже макароны, а в кафе, я слышала, иногда еще и кормят.

Меня не взяли: в индийский ресторан, пекарню с артизанским хлебом, спешалти кофейню с ободранными стенами, где нельзя пользоваться компьютерами, и в кафе с сэндвичами по десять евро. Минус пять баров, один из них любимый, никогда в них больше не пойду.

Только строгая женщина из кафе на углу, где меню было только на немецком, почему-то сказала мне: «Завтра в двенадцать, приходи в удобной обуви и принеси копию паспорта».

Итак, через два часа поисков я нашла свою первую работу официанткой.

* * *

Мне пришла смс от Стаса.

«Я нашел тебе юриста по визовым вопросам. Приезжай в кафе, где мы были позавчера, я тебе все расскажу».

При встрече Стас протянул мне конверт.

В нем лежала записка:

Йоханнес Гройсельман, Теодор Хеусс Платц, дом 3. 15:00.

И зеленая купюра в сто евро.

«Это хороший иммиграционный адвокат, – сказал Стас. – Вдруг что-то дельное подскажет, хотя бы на первой консультации».

«А деньги? Я не знаю, когда смогу отдать».

«Не возвращай, – сказал Стас. – Я сам был в такой ситуации, и мне тоже так когда-то помогли».

Я бросилась его обнимать, так, что чуть не опрокинула стол.

«Ну чего ты, – засмеялся Стас. – Смотри, кофе разольешь».

* * *

Офис адвоката был в Шарлоттенбурге. За столом сидел мужчина с кучерявыми усами, перед ним лежали две стопки бумаги. Когда я заходила, он как раз их разбирал, вытащил лист, поднес его поближе к лицу, прищурился, чтобы прочитать, вздохнул и отложил в другую стопку.

Я поздоровалась. Мужчина поздоровался в ответ, и я услышала у него легкий немецкий акцент в русском. Так и не понять, Йоханнес он или притворяется.

Йоханнес поднес следующий лист к лицу, разочарованно сказал: «Та нет…» и перевел взгляд на меня.

«Как могу быть вам полезен?»

Это был тот редкий случай, когда я сделала домашнее задание – прочитала иммиграционный закон и выписала параграфы, которые могли бы мне помочь остаться. Я изложила свою ситуацию – диплома на руках нет, вида на жительство тоже, есть легальный документ, чтобы находиться в Европе, но сами понимаете, это…

«…как посмотреть, – ответил юрист. – С одной стороны вы вроде как легальны, с другой, я бы лишний раз на глаза властям не попадался бы».

Я начала перечислять параграфы, которые, как мне казалось, могли исправить мою ситуацию. Юрист слушал меня молча, постукивал ручкой по левой стопке бумаг и, судя по лицу, ждал, пока я закончу отвечать у доски.

«Давайте честно. Вы кто по профессии?»

«Скажем, продюсер».

Юрист вздохнул так тяжело, как будто бы я сказала ему, что у меня диплом религиоведа. Такие редкие специальности называются «орхидейными», потому что не всегда выживают на рынке труда.

«Ну вот ко мне такие творческие личности, как вы, по пять человек в неделю приходят, и все спрашивают, как им получить разрешение на работу. Шансы ваши небольшие. Они есть, но они настолько небольшие, что я даже не стал бы их рассматривать всерьез. Вы молодая, красивая… Я бы вам посоветовал выписаться из квартиры, где вы сейчас зарегистрированы, и исчезнуть из поля зрения немецких властей».

«А визу рабочую возможно получить вообще?»

«Вы знаете, возможно все. В вашем случае я бы рассмотрел альтернативные варианты».

«Это какие?»

«Ну вот у вас парень есть?»

Я задумалась. «Ну вроде есть».

«Вот ваши шансы выйти замуж более реалистичные, чем рабочая виза без диплома. В Германии замуж без диплома берут, а на работу нет».

Я почувствовала, как по мне пробежала предслезная дрожь. Я вцепилась ногтями в указательный палец левой руки, чтобы переключить внимание со слов юриста на физический дискомфорт.

«Да не расстраивайтесь вы. Посидите замужем года три, найдете работу, разведетесь и заживете нормально».

«Вы говорите как человек со знанием дела».

«Да, я тоже развелся», – улыбнулся он и указал взглядом на свою правую руку.

«Поздравить вас?» – спросила я.

«Сам не решил пока. С вас сто евро. Касса на выходе. До свидания, Саша».

Перед тем, как выйти из его кабинета, я не выдержала и спросила, русский он или немец. Юрист оторвался от стола и сказал: «Я русский еврей».

«Прикол, – не сдержалась я. – Как вы Йоханнесом стали?»

«Меня Константин зовут, – ответил юрист. – А Йоханнес в суде сейчас».

На пути к кассе показалось, что паркет скрипел еще жалобнее, чем когда я шла к Йоханнесу за советом. Мне хотелось подтверждения, что все может выправиться, но уходила с убеждением, что с молодостью, красотой и небольшим трудовым опытом гожусь только замуж, куда меня еще никто не звал.

* * *

Вечером я в третий раз вышла на работу в кафе. За предыдущие две смены я успела подружиться с поваром Хасаном. Немец в первом поколении, он смешно шутил и размахивал руками, когда просил побыстрее забрать заказ. В первую смену мы что-то заболтались, и он принес мне сэндвич, а во вторую обматывали тросами мебель на летней веранде.

Петра, управляющая нашим кафе, дала мне анкету и попросила заполнить к концу дня. Ей требовался мой номер социального страхования и реквизиты счета для зарплаты. Я сложила листочек в карман фартука, уже зная, что эта смена будет последней, потому что написать в этой анкете мне нечего.

В середине смены Хасан попросил сварить ему эспрессо. «Ты чего такая задумчивая?» – спросил он, прикладывая руку к сердцу, благодаря меня за кофе.

«Да, как бы… Мне надо Петре сказать, что я, эээ, не могу легально работать».

«А ты что, правда не можешь?» – искренне удивился он.

«Правда», – ответила я и покраснела.

«Вот говно, – Хасан цокнул языком. – Сочувствую!»

Летом берлинцы стараются провести как можно больше времени на улице. Три столика под зонтиком уже пили лимонад или даже пиво, доедали сэндвичи. Кто-то взмахом руки просил счет. Вентилятор гонял воздух по помещению, я стояла в белом переднике у барной стойки и чувствовала, как бумажка прожигает мне карман, а от жары намокают виски.

Для официанта важны три качества – дружелюбие, что редкость в большинстве недорогих заведений, ловкость и навык считать в уме. Я была милой, как котенок, но не могла посчитать сдачу без калькулятора, а когда брала поднос в руки, у меня начинали потеть ладони. Когда заказ делали на немецком, я от волнения мгновенно забывала язык, краснела, извинялась, просила повторить помедленнее и шла к бару, заучивая услышанное, как стихотворение.

Перед уходом Петра спросила, заполнила ли я то, что она просила. «Нет», – ответила я. Она выжидающе посмотрела на меня. «Не получится…»

«Ах вот оно что… Но я не смогу оставить тебя тут работать, – слегка сочувственно сказала она, поправляя очки. Правда не могу».

Петра отсчитала мне деньги за три смены из кассы ниже минимальной ставки и сказала, что если я решу свои проблемы с документами, то могу вернуться. Мне ничего не оставалось, кроме как поблагодарить ее и постараться не расплакаться.

В этот раз Хасан и я снова закрывали кафе. Уже стемнело, и наступала самая приятная часть летнего дня, когда не так жарко и никуда не надо торопиться. Мы сидели на ступеньках перед входом в кафе, Хасан курил, я разглядывала улицу. Питер написал смс с вопросом, приду ли я сегодня. Мне не хотелось никуда идти, тем более рассказывать ему о своих проблемах.

«Хочешь в субботу покататься на лодке в Потсдаме?» – неожиданно спросил Хасан.

«Ой, я, кажется, работаю, – соврала я. – Я в еще одном кафе смены беру».

«Ммм, а в воскресенье?»

«В воскресенье, наверное, буду после нее отсыпаться».

Хасан хмыкнул, засунул бычок между камнями на мостовой и ушел за своими вещами. Ноги гудели так, что я решила поехать домой на такси.

В то лето я часто ходила мимо кафе, но по другую сторону улицы. Хасан вспомнил про предложение покататься на лодке, но я вежливо отказалась. Он написал еще и еще раз. Я перестала отвечать, тогда он позвонил. Тогда я сказала, что у меня есть парень, что, наверное, технически было правдой, и Хасан написал что-то вроде «Сука».

Вскоре кафе закрылось на ремонт, потом исчезла вывеска, и на двери появилась большая надпись: «Сдается помещение».

Так закончилась моя карьера официантки.

* * *

Питер и я собирались на день рождения его коллеги. Мы проводили вместе много времени, но никогда не говорили, как это назвать. Я не знала, спит ли он с кем-то из своих подруг, которых он упоминал, видится ли он с ними или теперь мы с ним вместе, просто мне об этом никто не сказал. Перед выходом он спросил, можно ли ему переночевать у меня на выходных. «Неожиданно», – подумала я и ответила: «Конечно, можно». После переезда Питер не появлялся в нашей старой квартире и отказывался подниматься, когда провожал меня. Я задумалась, стоит ли спрашивать, почему, или умные женщины не задают вопросов, на которые не хотят знать ответов.

«А почему?»

«Ну тут… Вера приехала на пару дней и остановится у меня. А я у тебя…»

Вера – это девушка или женщина, с которой он встречался до меня и даже немного в то же время, как раз пока мы были в фазе «свободных отношений».

«Окей».

А что тут еще скажешь?

Я думала – может, спросить его, что все это значит? Но в Берлине все избегают разговоров об обязательствах и отношениях, и я тоже боялась спрашивать, хотя неизвестность меня чуть-чуть расшатывала. Могу ли я ходить на свидания? Спал ли он с кем-то вчера, когда не взял трубку? Считаюсь ли я до сих пор свободной? Хочу ли я ей считаться?

Я накрасила губы и сказала, что готова выходить.

На вечеринке было не протолкнуться. Все проходило в архитектурном бюро, судя по чертежам и грамотам в рамке. Все курили, пахло пролитым алкоголем, подошвы босоножек липли к полу. Как только мы вошли, Питер сказал, что сейчас вернется. Я огляделась, налила себе вина в пластиковый стаканчик и заняла место у окна.

Ко мне обратился парень лет тридцати пяти, с короткими взъерошенными волосами. «Привет», – сказал он по-немецки дружелюбным тоном. – «Привет», – ответила я.

Возникла неловкая пауза.

«Давно знаешь Клауса?»

«А кто это?»

«Это именинник», – улыбнулся парень.

Я смутилась и невольно увела глаза в пол.

«Но ты здесь не одна, верно?»

«Да, меня, ээээ, – замялась я, – сосед по квартире пригласил. Они работают вместе».

«О, он тоже архитектор?»

«Нет, художник, – ответила я. – А вот и он».

Питер подошел к нам и позвал меня представиться имениннику. «Приятно было познакомиться, – сказала я. – Пусть даже я не знаю твоего имени». Питер потянул меня за руку.

«Меня зовут Вольфганг!» – крикнул мне парень.

«Саша!» – крикнула я в ответ.

Вольфганг очень хотел познакомиться поближе, а я – исчезнуть с этой шумной и бессмысленной для меня вечеринки. Я стояла чуть позади Питера, защищаясь им от всего мира, как охранной грамотой, и украдкой разглядывала ногти, потому что почти ничего не понимала из их разговоров.

Вино отдавало спиртом и кислило, музыка казалась слишком громкой, одежда уже пропиталась запахом табака. Я подошла к Питеру и сказала, что, кажется, готова идти домой. Он попросил пятнадцать минут. Я указала на деревянный платяной шкаф и сказала, что буду там. Спрятавшись в нем, я достала наушники, включила музыку и допила остатки рислинга.

Ровно через пятнадцать минут он постучал в дверцу. Когда мы шли домой, он спросил меня: «А вот этот парень, с которым ты разговаривала, можно полюбопытствую, о чем вы говорили?»

«Какой-то чел спросил меня, откуда я знаю Клауса. Я сказала, что через тебя и что мы бывшие соседи по квартире».

«Так и сказала?» – прищурился Питер.

«Ну да», – я пожала плечами.

Он помолчал несколько секунд. «Блин, я тоже с ним разговаривал», – сказал Питер.

«И что?»

«Только я сказал ему, что ты моя девушка. Потому что он спросил, свободна ли ты».

Я сдержалась, чтобы не расхохотаться.

«И что, я свободна?»

Питер посмотрел на меня так, как будто я не понимаю очевидных вещей. Остаток пути до дома мы шли молча.

* * *

Деньги снова кончились. Я нашла пару учеников, чтобы преподавать им английский, и подработку в джаз-баре – на другом конце города, поэтому заработанные пять евро в час ушли на проезд туда и обратно. Владелец бара хамил посетителям и ходил за мной тенью с хмурым видом, особенно когда я отдавала сдачу, поэтому я решила туда больше не возвращаться. Я покрасила знакомым окна и пару раз выгуляла спаниеля, пока его хозяева танцевали на рейве в лесу. Перевела статью, и мне неплохо за нее заплатили. Пришла после концерта легендарной советской группы и помогла организатору свернуть кабель для аппаратуры, получила двадцать евро и меня бесплатно подвезли до дома. Лето заканчивалось, и я тратила его бережливо, как заработанные деньги, но почему-то грустно от этого не было. Я каталась на велосипеде, приезжала ночевать к Питеру и писала знакомым, спрашивая, нет ли у них для меня какой-нибудь халтуры. Наконец-то я обрела свободу, но не знала, как ей правильно распорядиться.

Организатор концерта, с которым я сворачивала кабель, вспомнил про меня и сказал, что клуб в Митте ищет гардеробщицу, работать надо раз в две недели. Я согласилась. Приятель Боря ответил на одно сообщение из отчаянных трех и велел позвонить в бар, где, может быть, я могу пригодиться. Меня взяли в помощницы на самые занятые дни, пятницу и субботу. Раз у меня появилась работа, решила я, надо в остальное время тоже заняться делом. Каждый день, с десяти до пяти, я проводила в библиотеке. Теперь моя жизнь подчинялась расписанию и рутине, появились какие-то регулярные деньги, и мне, на удивление, начало это нравиться.

По выходным мы иногда завтракали втроем: Питер, его соседка Таша и я. В этот раз к ней приехали друзья, и все в основном говорили на немецком. Каждый из нас должен был что-то принести к столу, с нашей стороны Питер выложил сыр, хлеб и яйца. На другом краю стола на тарелке лежали две половинки авокадо, в одном не хватало четверти, а другой оставался нетронутый. И мне так его захотелось, как будто бы я никогда не ела его до этого. Мне даже не очень нравился вкус, но авокадо, как красная рыба, казались мне предметами роскоши, которые я, возможно, смогу себе позволить в будущей жизни. В этот момент я не могла себе представить, что куплю хоть что-то подобное. Смущаясь, я попросила одну дольку и, когда намазала его на хлеб, пообещала себе, что куплю себе авокадо, и этот момент наступит очень скоро.

* * *

Мы не говорили друг другу «Я тебя люблю», но как-то раз Питер сказал: «Ich hab dich lieb». Я в ответ промолчала – не открывать же у него перед носом переводчик, а переспрашивать как-то неловко. Через час я ушла на работу в клуб на смену в гардеробе, оставив эту фразу висеть в воздухе. Компанию мне составлял охранник Михаэль, урожденный берлинец, редкий вид, выглядел как лютый мужик, но оказался очень милым. Мы с ним общались на смеси английского и немецкого и подружились. Пока посетители рубились под дабстеп, выбегая покурить, Михаэль рассказал мне про свое детство в Восточном Берлине и про день падения стены, как плакала его мама и как они пошли смотреть на толпу, которую мы все видели на фотографиях. К концу смены Михаэль делился любовными переживаниями, его девушку звали Матильда, странное имя для молодой женщины, но он ласково называл ее Мотти, – что она живет в Дрездене и скоро приедет к нему, чтобы решить их будущее. Последние две смены про Мотти он ничего не говорил, и тогда я решила узнать у него кое-что сама.

«Михаэль, а что такое „Ich hab dich lieb“?» – по-детски спросила я.

«Это кто тебе сказал?»

«Мой, ээээ, парень».

Михаэль улыбнулся, как я, когда вижу первый снег.

«Ну это, как бы, – он перешел на английский. – Первая стадия любви».

То есть не любит, но подлюбливает, подумала я.

Пока я ждала конца смены под глухой стук бочки, я задумалась, люблю ли я Питера, или для этого слишком рано, и как вообще понять, что ты кого-то любишь?

Подлюбивать – хороший глагол, чтобы описать неосязаемое, нетвердое чувство, которого я боялась, и, кажется, не только я. У влюбленности, как у простуды, могут быть разные симптомы, но процесс заболевания и излечения всегда одинаковый. Вот оно случается в первый раз, и как понять, что в первый, настоящий, это сейчас, а не в шестнадцать, восемнадцать и двадцать лет?

Хочется найти знаки и подтверждения снаружи, но приборная панель, как в машине, должна мигать изнутри.