Летом далёкого 1970 года в далёкой Мексике проходило первенство мира по футболу. Для всего прогрессивного человечества это был первый турнир, который показывали в прямом эфире по телевизору, а для меня – первый чемпионат мира. Мне исполнилось семь лет, и я уже хорошо понимал, что есть такая игра футбол, в ней играют две команды, которые стремятся забить как можно больше голов в чужие ворота и не пропустить в свои. Кроме того, я знал, что в соревновании участвуют сборные из разных стран, и в том числе из моей – самой лучшей в мире страны, которая называется СССР, и её звонкое, красивое имя наполняло мою детскую душу невероятной гордостью.

А ещё ушки у меня были на макушке, и из разговоров взрослых я понял, что в футболе важна не только игра, но и то, что её окружает. Так я узнал про угрозу бойкота чемпионата со стороны африканских стран в случае, если им не выделят отдельную квоту, про отказ Северной Кореи играть с Израилем, благодаря чему израильтяне в Мексику только чудом попали. Наконец, я услышал про войну Сальвадора и Гондураса, случившуюся из-за того, что Сальвадор победил в отборочном турнире – и в Гондурасе началась резня проживавших там сальвадорцев. Сальвадор ввёл на территорию соседнего государства войска, и в той шестидневной войне погибло свыше трёх тысяч человек с обеих сторон. И вообще, как говорили знающие люди, чемпионат проводили в столетие со дня рождения Ленина в Латинской Америке не просто так, а для того, чтобы отвлечь трудящихся пылающего континента от антиимпериалистической борьбы и затуманить им мозги. Таким образом, благодаря футболу мои познания в географии, истории, да и в целом представления о мире стремительно расширялись и прояснялись, я был политически грамотен и полностью готов к просмотру матчей.

Чемпионата ждали и все обитатели садоводческого товарищества «Труд и отдых» в подмосковной Купавне, где мы жили каждое лето нашей большой семьёй. Мой дядюшка, полковник Советской армии Николай Алексеевич, даже привёз по такому случаю на дачу телевизор «Рекорд». Тогда это была большая редкость, и кроме нас, телевизора на Зелёной улице больше не было ни у кого. Установка Т-образной антенны на крыше щитового домика, подключение к ней тяжёлого лампового ящика с мутным экраном, настройка звука и изображения – всё это делалось сложно и тщательно, и всё ради того, чтобы посмотреть футбол.

Вечерами в небольшую комнату набивалось человек двадцать соседей. Самые почтенные сидели на старых венских стульях, те, что помоложе, стояли за их спинами, а дети, сколько уж нас там было, размещались на полу перед телевизором. Я думаю, мы были лучшими ценителями игры, потому что, когда футбол был интересный, смотрели во все глаза, а когда становился скучным, начинали возиться и задирать друг друга. Взрослые на нас шикали и гнали прочь, но мы оставались, ожидая, что произойдёт чудо, и всё это чем-то напоминало рыбалку, к которой я тогда же начал проявлять неменьший интерес. Когда клюёт – интересно, не клюёт – нет, но вдруг что-то сейчас изменится, и поплавок качнётся и уйдёт под воду?

Из подгруппы, куда, кроме нашей команды, входили Мексика, Бельгия и тот самый Сальвадор, из-за которого и случилась война с Гондурасом, сборная СССР легко вышла в следующий круг, сыграв на стадионе с загадочным названием «Ацтека» с хозяевами чемпионата нулевую ничью, а двух других соперников довольно легко обыграв. Бельгийцев – эх, были времена! – раскатали со счётом 4: 1, а Сальвадор победили скромнее: 2: 0.

Дачное сообщество в Купавне торжествовало. Спорили о том, какие у нас будут медали: золотые или серебряные. Про бронзовые говорить было попросту неприлично. Мы обязаны были сыграть в финале.

Фамилии наших игроков-героев все знали наизусть: Шестернёв, Ловчев, Афонин, Мунтян, Логофет, Капличный, Хурцилава, Асатиани, Еврюжихин, а на воротах – Анзор Кавазашвили и великий Яшин в запасе. Но настоящей звездой был Анатолий Бышовец, который забил четыре мяча в трёх играх – столько же, сколько за весь чемпионат Пеле! Больше всего садоводов и огородников восхитил его гол в игре с Бельгией, когда киевский динамовец стоял спиной к воротам на углу штрафной, принял мяч и, развернувшись, отправил его в девятку. Купавна ликовала! Нашей сборной не было равных. Ну, может быть, бразильцы, но мы и тех порвём.

Поскольку СССР и Мексика набрали равное количество очков и имели одинаковую разницу забитых и пропущенных мячей, а между собой сыграли вничью, то первое и второе место в группе определила жеребьёвка. Нашим и тут повезло: мы вытащили номер один – и в четверть-финале вышли не на Италию, а на Уругвай. В том, что команду этой маленькой южноамериканской страны могучая сборная СССР обыграет так же легко, как Бельгию или Сальвадор, никто в «Труде и отдыхе» не сомневался; даром что ли тремя неделями раньше в товарищеском матче в Монтевидео мы разделали этих самых уругвайцев со счетом 3:0?

А июнь в тот год в Купавне был славный – солнечный, яркий, пахучий… Всё цвело, росло, распускалось, ночами пели соловьи и, соревнуясь с ними, до одурения орали в речке Камышовке лягушки. С начала лета стояла отличная, без единого дождя погода, что удручало садоводов и огородников – им каждый день нужно было поливать, однако детям это было на руку. Вода в Бисеровском озере быстро прогрелась, каждый день мы ездили на великах купаться и таскали на удочку карасей и пескарей, а окуней ещё проще: заходили по самые плавки в воду возле ивовых кустов, привязывали к пальцу леску с крючком, насаживали червяка, опускали эту немудрёную снасть – и через несколько секунд вытаскивали полосатую, колючую рыбку. Напрасно дядюшка Николай пытался приобщить меня с моим старшим братом и сестрой к поливу грядок и прополке сорняков; мы находили любой повод, чтоб улизнуть, и делились на трудящихся и отдыхающих.

– Вы бы хоть зарядку по утрам делали! – сказал полковник однажды в сердцах, но и зарядку нам было делать так же лень, как полоть сорняки.

Играть с уругвайцами наша сборная должна была 14 июня в полдень по Мексике, и, стало быть, в девять или в десять вечера – сейчас уже не помню, какая тогда была разница во времени, – по Москве. В тот день с утра была страшная духота, а после обеда на наше тихое дачное пространство наползла с юго-запада брюхатая сине-жёлтая туча. Мы были на озере и поспешили выскочить из воды, однако до дома доехать не успели, как началось светопреставление. Прятаться было негде, мы мчались наперегонки с ветром и дождём, и когда проезжали мимо чёрной водокачки на пересечении Бисеровского шоссе и одной из Садовых улиц возле товарищества слепых, золотая кривая молния ударила в трансформатор. Меня пронзило током, ударило электричеством от старенького велосипеда, от воздуха, воды, я потерял на мгновение сознание, а потом закрутил изо всех сил педали, забыв о том, что делать, если тебя застигнет гроза, и я помню своей поднявшейся над землёю душой, как всю дорогу, не соблюдая никакой очерёдности, разноцветные молнии лупили в высокие деревья, в зеркало воды, громоотводы, антенны, крыши, машины, две разрушенные церкви, в старенький паровоз, так что тьма не наступала ни на секунду.

Повреждённый трансформатор обещали починить через три дня. В дачных домиках зажгли свечи и керосиновые лампы, и стало понятно, что никакого футбола нам сегодня не видать. Зелёная улица приуныла, однако вечером на территорию товарищества въехал армейский грузовик, и свет через сорок минут включился. Военные коротко козырнули дядюшке и уехали, а на другом конце земного шара на поле вышли футболисты в красных и в голубых футболках. Солнце стояло прямо над их головами, и фигурки игроков на поле почти не отбрасывали тени.

Это была их четвёртая игра на турнире, и с самого начала она не задалась. На маленьком мутном экране «Рекорда» было видно, что наши нападающие вязнут в уругвайской обороне, и ничего из того, что получалось в других матчах, не удавалось теперь. Мы упускали выигрышные моменты и не забивали, Кавазашвили пару раз вытащил мёртвые мячи, но большей частью скучал у ворот, и в целом футбол был тяжёлый, муторный, какой-то несоветский.

В перерыве после первого тайма мужики вышли курить. Закатилось долгое июньское солнце, после дождя воздух был звенящим и сырым, запах озона уже выветрился, но грозовая свежесть ещё осталась. Все грустно молчали, и только мой офицер ракетных войск, который редко комментировал то, что происходит на поле, вдруг взорвался:

– Где сборная СССР? Я не вижу нашу сборную. Я вижу ЦСКА, «Динамо», «Спартак», и каждый играет за себя. Киев, Москва, Тбилиси, опять Москва, а где СССР?

Он выкрикнул это с такой болью и отчаянием, точно был пифией – и прозревал, что на этом поле происходит ужасное, что потом отзовётся в огромной стране. Впрочем, не буду спорить: может быть, теперь мне это всё так вспоминается, а тогда было просто скучно, и хотелось, чтобы игра скорее закончилась. Хотя – вот чего я точно не помню и до сих не могу понять – что было бы, если бы матч окончился вничью. Пенальти, переигровка, жребий? Говорили, что последнее, но на что тогда рассчитывали наши футболисты? Что им снова улыбнётся удача?

Началось дополнительное время. Тем, кто помнит, что было дальше, рассказывать ничего не надо. А те, кто забыли или не знают, не видели, не слышали, – может, им лучше этого и не знать. На 114-й минуте, когда играть оставалось совсем чуть-чуть, Бышовец получил пас из глубины поля, оторвался от уругвайского защитника и пробил в левый от себя угол. Го-о-о-ол! Как мы орали, как кричали, но – увы! – радость была недолгой: судья взятие ворот не засчитал. Положение вне игры, офсайд.

А потом прошло две или три минуты, и уже на нашей половине поля мяч выкатился за лицевую линию. Защитник поднял руки, наши футболисты остановились, Кавазашвили вышел из ворот, чтобы подхватить мяч и побыстрее ввести его в игру. Однако голландский арбитр то ли ничего не заметил, то ли проигнорировал – и свистка не дал. Уругвайский игрок легко отобрал мяч у нашего защитника, навесил на вратарскую площадку, и нападающий с длинной красивой фамилией Эспарраго переправил его головой в пустые ворота. Голкипер отчаянно бросился за мячом, но не дотянулся, а сволочь судья, который только что не засчитал наш справедливый, наш честный, наш советский гол, указал на середину поля.

Это был шок! Это было оскорбление и преступление в прямом эфире. Я думаю, не только Купавна, но вся огромная страна в ту минуту ахнула и вознегодовала, и сколько ругательств и проклятий обрушилось на голову злосчастного Лоренса Ван-Равенса, который, как думается мне теперь, если и подсуживал в пользу Уругвая, то не потому, что это была капиталистическая страна, а потому – что маленькая. Как и Голландия. А может быть, мяч и не пересёк лицевую линию, и были не правы наши защитник и вратарь… Во всяком случае, много лет спустя, комментируя запись той игры, восьмидесятилетний Анзор Кавазашвили сказал, что не уверен теперь, выкатился мяч за поле или нет. Однако тогда все мы верили, что он ушёл, а если бы кто в этом усомнился, его объявили бы врагом народа.

Советская делегация заявила официальный протест, и Купавна надеялась, что ФИФА пересмотрит решение нечестного арбитра, – но кто и когда нас слушал? Всё было понятно без слов, а я получил ещё один урок политграмоты: с нами поступили несправедливо, потому что мы лучшие в мире, и за это нам мстят и гадят, где только могут. Так думали все, и только мой отец, когда я горько пожаловался ему на нечестный гол, поднял на меня глаза и сухо сказал:

– Судья прав.

Я опешил. От кого угодно, но только не от своего папы, убеждённого коммуниста, я мог ожидать услышать такое.

– Судья прав всегда.

Он помолчал и добавил:

– Забивать надо было. Раньше забивать, а не валить на судью! Никогда не ищи виноватых, сын, даже если они действительно есть. Надо быть сильным самому, а не рассчитывать на слабость другого.

Поражение нашей сборной странно на меня подействовало. Наутро я облился холодной водой и побежал на озеро. Бежать было тяжело, скоро я стал задыхаться, – но всё равно бежал, и мне казалось, что своим бегом я помогаю не себе, но своей команде. Я правда в это верил тогда.

Справедливости ради, моей решимости хватило максимум на неделю, и вскоре я опять стал дрыхнуть до десяти утра, но тем не менее эта неделя в моей жизни – была.

Лето было долгим, прекрасным, но однажды кончилось и оно, и я пошёл в первый класс английской спецшколы номер 15, единственной в Пролетарском районе города Москвы, где мы тогда жили. Теперь это место возле станции метро «Автозаводская» считается едва ли не одним из самых престижных в нашей прекрасной столице, а в ту пору район полностью оправдывал своё рабочее название: пять крупных заводов, от ЗИЛа до АЗЛК, огромная ТЭЦ, бурый снег, вечный запах гари, дым, шпана, и наша интеллигентская школа как этакий высокомерный бастион посреди пролетарского царства. Была у нас в районе, кстати, и своя футбольная команда – «Торпедо», которая над нашей школой шефствовала. И одноимённый стадион, куда я ходил кататься на коньках.

Когда после уроков мы стали знакомиться, один мальчик – он отличался от нас смуглым цветом лица и лёгким акцентом – назвал себя:

– Ролан Кавазашвили.

Я изумлённо на него посмотрел.

– Твой отец случайно не…

Он с гордостью кивнул.

Да, его отец был знаменитый вратарь Анзор Кавазашвили, которого Купавна отчасти обвиняла в пропущенном мяче в матче с уругвайцами, но я не стал этого говорить.

Ролан учился не очень хорошо. По правде сказать, плохо учился. А школа была жёсткая, такая настоящая английская спецшкола, которая ни с лентяями, ни с двоечниками не церемонилась – и всех неуспевающих выгоняла; однако он доучился до конца. Может быть, из-за отца, а может быть, потому, что Кавзик, как мы его звали, был обаятельный, весёлый, красивый мальчик, многие хотели с ним дружить, и учителя прощали ему то, что не простили бы другим.

В ноябре он позвал весь класс на свой день рождения. Его семья жила в добротном сталинском доме на Велозаводской улице. Такого стола, такой мебели, таких богатых, красивых квартир я не видел никогда в жизни. Скорее всего, Кавазашвили получил её, когда играл за «Торпедо». На стенах висело множество больших фотографий, и на одной отец в форме сборной СССР вёл маленького сына за руку по футбольному полю. Сам он появился на дне рождения только в самом конце – среднего роста, обыкновенный и, как мне вспоминается теперь, обаятельный, весёлый, свободный человек.

– Ну, дети, кто-нибудь из вас смотрит футбол?

– Я, я, я, – мы заорали, как на школьном уроке, и стали тянуть руки.

– И за кого же вы болеете?

– За нашу сборную.

На его лице промелькнула лёгкая тень.

– А за какие клубы?

– За ЦСКА.

Он посмотрел на меня удивлённо.

– Почему за ЦСКА?

– У меня дядька военный. И мы станем в этом году чемпионами.

– Посмотрим, – он засмеялся и ушёл.

В чемпионате СССР по футболу в тот год было три фаворита: «Спартак», где и играл после «Торпедо» Анзор Кавазашвили, московское «Динамо» и ЦСКА. Долгое время они шли ноздря в ноздрю, но потом «Спартак» стал отставать, а «Динамо» и ЦСКА в итоге набрали и равное количество очков, и показали одинаковую разницу забитых и пропущенных мячей. А стало быть, предстоял так называемый «золотой матч», который был призван определить победителя.

Он состоялся в начале декабря в Ташкенте. В моей памяти матч был один, хотя, как оказалось, их было два. Первый я не запомнил, потому что он окончился нулевой ничьей, а вот второй… Это была воистину одна из тех фантастических, поразительных игр, которые навсегда остаются в истории футбола.

Первыми добились успеха армейцы, но динамовцы довольно быстро сравняли счёт, а потом за шесть минут забили ещё два мяча. Команды ушли на перерыв при счёте 3 1:, и всем было понятно, что «Динамо» в этом году – чемпион. Да и не просто чемпион, а у них будет дубль, потому что в августе их команда обыграла одноклубников из Тбилиси в финале Кубка СССР.

Сказать, что я был расстроен? Убит! Я хотел выключить, разломать этот чёртов телевизор и никогда больше не смотреть футбол. Я ругал себя за то, что летом бросил бегать, отжиматься и подтягиваться, и по этой причине моя команда теперь проигрывает. Первая половина второго тайма шла в очень нервной борьбе, динамовцы ещё несколько раз могли забить, но не забивали… Не знаю, что было в голове у футболистов ЦСКА, верили они хоть сколько-то в свою удачу или нет, – но потом случилось чудо, которое иногда случается хоть на рыбалке, хоть в футболе. Когда оставалось играть минут двадцать, армеец Федотов забил гол. Счёт стал 3:2. Фигурки на экране задвигались быстрее, динамовцы ушли в оборону, стараясь удержать счёт, и через несколько минут Федотова сбили в штрафной площадке «Динамо». Красавец судья, великий Тофик Бахрамов показал на одиннадцатиметровую отметку.

Федотов сам бить не стал и отвернулся, а его одноклубник Поликарпов чётко пробил по воротам. 3:3.

А ещё через несколько минут снова Федотов вколотил в ворота «Динамо» победный гол. Очень странный, кстати, гол. Мяч летел не очень сильно, и динамовский вратарь Пильгуй должен был его взять, – однако мяч проскочил мимо его рук. Как оказалось, мяч налетел на кочку и изменил траекторию. Эту кочку потом выкопал узбекский болельщик ЦСКА и подарил её Федотову в аэропорту Ташкента, когда новые чемпионы СССР улетали с золотым кубком в Москву.

Как я орал в нашей маленькой двухкомнатной квартире на Автозаводской улице! Как ликовал! Сколько пережил за эти минуты! Это было мне утешением и вознаграждением за всё. За поражение нашей сборной, за отчаяние, за веру и неверие в свою команду. Мы – чемпионы! Чемпионы!

Было немного жаль, что всё происходит не в Купавне; хотя как знать, за кого бы стали болеть наши соседи, ребята. Сборная нас всех объединяла, а клубный футбол – разъединял. Возможно, в этом заложен и какой-то другой, более глубокий смысл; не знаю.

Зато знаю, что очень скоро про эту удивительную игру стали говорить нехорошее, и слухи доходили и до меня. Что, якобы, игроки «Динамо» накануне второго матча выпили семь бутылок водки на троих. А дальше – хуже. Тогдашний тренер «Динамо», знаменитый Константин Бесков, обвинил своих игроков в том, что имел место договорняк, и они сознательно сдали игру противнику в угоду каким-то знаменитым московским картёжникам, которые поспорили с ташкентскими. То же самое говорил и Лев Яшин, но поверить в то, что в моей любимой, самой лучшей стране такое возможно – это было ужасно, и футбол стал постепенно меркнуть в моих глазах.

А правда это или нет, никто не знает до сих пор, как никому неведомо, выкатился или нет мяч за линию поля на мексиканском стадионе «Ацтека» 14 июня далёкого 1970 года…