В той компании я оказалась благодаря подруге. Она обрастала знакомствами мгновенно и всюду, вот и своего футбольного фаната она подцепила невесть где и как, просто однажды пришла с ним вечером на школьный двор. Фанат в ответ ввёл её в свою тусовку – околофутбольную, они собирались между «Савёловской» и «Динамо», – а подруга потащила за собой меня. Найдём тебе парня, так она сказала. Парня я не нашла, на тот момент мне не нравился никто, но несколько пацанов стали за мной ухаживать. Среди них был и Горшок.

Первое впечатление от него было ужасающим. Бритая, как у призывника, бледно-синюшная голова, неровный череп с впадинами: две располагались ровно по бокам, над висками, как вмятины от щипцов. Всегда в бомбере и чёрной толстовке, закатанных джинсах и в высоких ботинках на шнуровке, которые визуально делали его худые ноги ещё тоньше. На шею всегда намотана бело-голубая динамовская «роза» – потасканная и пожелтевшая. Узкое лицо с упрямо выставленной челюстью, светлые серые глаза, цепкий взгляд. Передних зубов у него не было, за что его и прозвали Горшком. Сперва я думала, что к футбольным фанатам прибился панк, но нет, «КиШа» Горшок не слушал.

Прохожие на улице от него шарахались, да и в собственной компании побаивались и уважали. В мае Горшок уложил троих на выезде, сказал парень подруги. Их прессанули у вокзала – и Горшок вообще отлетел, режим берсерка, ну ты понимаешь, да, у него он как включается, там даже свои подальше держатся. Они у него «розу» отжать хотели, добавил кто-то ещё. Безбашенный Горшок. Наглухо отбитый.

– Это на выезде он зубы потерял? – спросила я.

Все посмеялись. Где остались его зубы, никто уже не помнил. А новые он не вставлял, потому что, по его же словам, в этом не было смысла – всё равно выбьют. Только мамка деньги зря потратит, говорил он.

Никто не знал, где он учился; вроде на «Проспекте Мира». Никто не знал, где он жил, – он просто появлялся у лавочек на бульваре, когда вечером собиралась компания. Иногда мы сидели и курили, иногда мотались по району, маялись без дела, как стая бродячих собак.

Пацаны гоняли на выезда. Подруга ездила с ними, после рассказывала мне о поездках в плацкартном вагоне, драках и каких-то игроках, до которых мне не было дела. Правила игры в футбол она узнала недавно, но уже рассказывала о матчах с таким жаром, будто смотрела их как минимум со скамейки запасных.

Меня же больше привлекала атмосфера. Я помню матч, на котором оказалась: крик катился по трибунам, как волна накатывает на берег. Эхо фанатских голосов множилось, приятно отзывалось в животе, и от этого мне хотелось кричать самой – неважно, что. Пацаны распивали водку, которую кто-то пронёс в грелке в штанах. Свет прожекторов был по-летнему ярок, а воздух холоден – как-никак ноябрь. Пластиковые сиденья тоже были холодны, хотя сидеть всё равно никто не собирался. То был старый центральный стадион «Динамо», который потом закрыли и снесли. Теперь на его месте высится синяя, похожая на инопланетный кокон «ВТБ Арена».

После матча мы стояли у стадиона и курили. В ноябрьском воздухе пахло холодной водой и железом, гудели машины, начался снег. Пацаны были наэлектризованы, им словно нужно было сбросить полученный заряд, да и «Динамо» проиграло. На противоположной стороне дороги собрались болельщики другой команды – их шарфы были другого цвета. Они тоже зло курили, переминались с ноги на ногу, косились на нас.

…Наши начали первыми: что-то крикнули в их сторону. Чёбля, отозвались парни через дорогу и двинулись к нам. Их было больше, в руках у нескольких я успела увидеть цепи.

Кто-то кинулся на них. Кто-то заорал «по съёбам, по съёбам», вокруг захохотали, заухали, бросились врассыпную – кто к метро, кто вниз по улице, кто просто в темноту между домами.

Горшок схватил меня за руку и потащил во дворы. Асфальт был мокрый, скользкий, усыпанный жухлыми листьями. Я еле успевала за ним и не оборачивалась, но была уверена, что за нами гонятся – звук наших шагов и плеск луж множился, отражаясь от стен. С неба сыпал первый редкий снег – мелкий, колючий, сразу тающий на коже. В горле саднило от частого дыхания, грудь жгло.

Горшок знал этот район лучше меня. Он сворачивал резко, не замедляясь, будто бежал здесь уже много раз. В одном из дворов он резко потянул меня в сторону, за котельную – низкое кирпичное строение с облупившейся белой краской. Мы вжались в стену и затаились, прислушиваясь. Где-то рядом хлопнула дверь подъезда, кто-то пронёсся, потом стало тихо. Слышно было только, как гудит что-то в котельной и ветер гоняет листья по асфальту.

Я не могла сказать, что мне было страшно. Я не видела, чтобы фанаты трогали девочек – особенно «цивильных», тех, кто сам не болел, не кричал, не лез в чужую драку. Если бы я столкнулась с группой болельщиц, это был бы уже другой разговор.

Еще я почему-то всё ждала обещанный «режим берсерка». Возможно, пересмотрела в детстве героического фэнтези, где Геракл в одиночку раскидывал воинский отряд. Горшок на Геракла, конечно, не тянул.

– А если нас догонят, будешь с ними пиздиться? – спросила я.

Горшок взглянул на меня удивлённо и даже хохотнул:

– Ты видела, их сколько? Я что, дебил?

Горшок оказался благоразумнее, чем выставлял себя на публике. Молодец, спору нет, – но я была разочарована. Столько разговоров о драках, столько дутых щёк – а всё оказалось пустой болтовнёй.

– Мне холодно, – сказала я.

Я не планировала гулять так долго, а бегать по дворам – тем более. Я думала, что после матча сяду в метро и поеду домой. Родители ждали меня к девяти, а было уже восемь.

Горшок стащил с себя «розу» и обмотал её вокруг моей шеи. Шарф пах сигаретами и кислым потом.

– Лучше? – спросил Горшок.

Я кивнула, но больше из вежливости. Кроме шеи, у меня замёрзли руки, голые колени, и ноги промокли в осенних модных ботинках.

Горшок шмыгнул носом, глянул на часы, – и повёл меня куда-то дальше во дворы, на узкую кривую улочку со старыми пятиэтажными домами. У подъезда одного из них он быстро набрал код домофона, лампочка загорелась зелёным.

– Откуда ты знаешь код? – спросила я.

Горшок сделал вид, будто не слышал вопрос. Он двинулся вверх по лестнице и остановился на четвёртом этаже, у внушительной металлической двери.

– Если что – мы вместе учимся, ясно? – сказал он, не оборачиваясь, и нажал кнопку звонка.

За дверью прошелестели шаги, щёлкнул выключатель, зазвенели ключи, и нам открыла невысокая стройная женщина лет сорока, в домашнем халате на молнии и розовых тапочках. Она внимательно осмотрела Горшка – сверху вниз, задержавшись на руках и ногах, будто пересчитав части его тела, – и только потом перевела взгляд на меня. Затем посторонилась, впустив нас внутрь.

– Это Валентина Николаевна, моя мама. Это Лена, из параллельного класса.

Валентина Николаевна тут же оттаяла, помогла мне раздеться и показала шкаф, куда повесить куртку. Внутри висели два женских пальто и пуховик – видимо, Горшка, но я никогда не видела его тепло одетым. В любую погоду Горшок щеголял в бомбере.

В шкафу пахло средством от моли и пылью, запах был сухой и резкий, щекотал в носу. В квартире же стоял другой, более густой запах – старых книг, дерева и… киселя. Из кухни тянуло теплом: на плите булькала пятилитровая кастрюля, накрытая эмалированной крышкой, и было слышно, как в ней перекатывается жидкость. На подоконнике стояли банки с крупой и сахаром, а над столом висела лампа с жёлтым абажуром, под которой всё казалось чуть темнее и теснее, чем было на самом деле.

– Ромочка, кисель будешь? – спросила Валентина Николаевна у Горшка. – Твой любимый.

Горшок мотнул головой, чуть покраснев.

– Есть ещё котлеты, могу разогреть.

– Нет, мам, я не хочу.

– Ну или чаю? Давайте я вам заварю? У меня есть варенье вишнёвое, помнишь, я летом крутила. Ещё есть эклеры, они не очень вкусные, я обычно беру в другом месте, но…

– Мам, нет. Я сам всё сделаю, – ответил Горшок, и Валентина Николаевна смиренно ушла.

Впрочем, недалеко.

– Как матч? – подала она голос уже из коридора.

– Наши выиграли, – соврал Горшок.

Он вымыл чайник, покопался за стеклянными дверцами буфета, вытащил две жестяные банки, обе с надписью «крупа». В одной был чай обычный, в другой – зелёный.

– Какой хочешь? – спросил он.

Я выбрала чёрный. Горшок взял большую кружку с названием популярной марки кофе, налил чай в неё, придвинул сахарницу.

– Эклер? – предложил он, кивнув на холодильник; я отказалась.

Судя по обстановке, кроме Горшка и его матери, в квартире больше не жил никто. Вещей было немного, и все они казались давно занявшими свои места, как будто лишние люди здесь просто не предусматривались. Горшок занимал меньшую комнату: за шкафом пряталась полутораспальная кровать, одеяло на ней было смято. В углу комнаты лежали гантели. За ними скрывались носки, свёрнутые чёрными синтетическими плюшками. На столе – компьютер; монитор был выключен, но системный блок гудел и источал тепло. На клавиатуре лежали в беспорядке учебники: физика, математический анализ, вступительные билеты и решения задач из них. «Школа 1840» было написано на тетрадке. Физико-математическая, как оказалось потом.

Под каким-то предлогом Валентина Николаевна позвала нас к себе в комнату – что-то передвинуть, телевизор не работал, – сказала она на ходу, уже открывая дверь. Комната была заметно больше и выглядела аккуратнее. У стены стояла кровать с покрывалом, натянутым ровно, без складок. На спинке стула – аккуратно перекинутая блузка. Пока Горшок возился с проводами у телевизора – экран шипел, показывая рябь, – Валентина Николаевна подвела меня к тумбочке у окна. На ней стояли награды, расставленные тщательно и симметрично, как экспонаты: медали на лентах, грамоты в тонких пластиковых рамках, небольшой кубок.

– Он идёт на золотую медаль, – с гордостью сказала Валентина Николаевна. – А это за настольный теннис, чемпионат, – пояснила она про кубок. – У них в школе секция.

Чуть дальше, в чёрной рамке стояло фото: молодая Валентина Николаевна с короткой стрижкой, рядом с ней похожий на Горшка мужчина с младенцем на руках. Узкое лицо с упрямо выставленной челюстью, светлые глаза, цепкий взгляд.

– А это его папа, царствие ему небесное. Очень любил футбол. Умер, когда Ромочке было четыре.

Она помолчала.

– Он хорошо себя ведёт с друзьями? – спросила она у меня уже тише, чтобы Горшок не слышал.

Я кивнула, и Валентине Николаевне заметно полегчало: плечи её чуть опустились.

– Ну хорошо, это хорошо. Вы точно не хотите вишнёвого варенья, Лена?

…Через два года мы закончим школу – я свою, Горшок свою. Он отрастит волосы, вставит передние зубы, поступит на мехмат. Окончив МГУ, он переедет в Швецию: ему там предложат работу. Валентина Николаевна уедет с ним, перед этим продав квартиру на узкой кривой улочке где-то между «Динамо» и «Савёловской».

А мне в дверь позвонит курьер и передаст свёрток, пластиковый пакет, перемотанный клейкой лентой – неаккуратно, в несколько слоёв. Внутри окажется бело-голубая «роза», растянутая, пожелтевшая, пахнущая средством от моли и домашней пылью.