Странно было ложиться вечером спать, не поставив будильник на шесть утра. Будущее расстилалось передо мной неизведанной дорогой, и не сказать, чтобы очень хотелось проделать этот путь. Я посмотрела на пустую половину кровати и впервые за долгое время ощутила, что скучаю по мужчине, который когда-то на ней лежал.

Мы с Томом жили в одном доме, когда учились в университете, начали встречаться на последнем курсе и съехались после его окончания, даже не задумываясь, нужно ли нам это. Университетские отношения в чем-то сродни курортным романам: одни сохраняются в реальном мире, а другие – нет. Мы были вместе шесть лет, но в последние два года между нами оставалась только дружба. Мы расстались мирно, пообещав друг другу оставаться на связи. Конечно же, мы не сдержали этого обещания. Но, наверное, так было даже и к лучшему, потому что через полгода я заболела. Том был хорошим парнем, и если бы он оставался в моей жизни, когда мне поставили диагноз, то никогда бы не ушел. А это было бы плохо для нас обоих.

Странно, но даже если самый больной человек во всей семье – это ты, стоит раздаться телефонному звонку посреди ночи, как ты автоматически начинаешь вспоминать всех престарелых родственников, теряясь в догадках, кого из них ты можешь сегодня потерять. «Только бы с мамой было все в порядке», – безмолвно молилась я, откидывая одеяло и выскакивая в коридор.

– Иду! Иду! – кричала я телефону, спеша по лестнице.

Для человека, который больше никогда никуда не бегал, я справилась на удивление быстро, толкая тело вперед быстрее, чем оно того желало. Но я все равно опоздала и теперь беспокойно уставилась на молчащую трубку. Но не успела я ввести код, чтобы выяснить, не знаком ли мне номер звонившего, из спальни донесся незабываемый голос Нины Симон. Это была папина любимая певица, и всякий раз, когда звонил мой мобильный, казалось, что он становится чуть ближе.

Я поторопилась наверх и еле успела схватить телефон, заряжавшийся на туалетном столике. Я тяжело дышала, и от испуга мой голос превратился в нечленораздельный хрип. К счастью, женщина на том конце провода заговорила первой.

– Это Молли? Молли Кендалл?

Я глупо кивнула, не сразу сообразив, что нужно попытаться ответить голосом. В результате мы заговорили одновременно, поэтому я уловила только конец фразы:

– …Приехать в больницу.

Все-таки произошел несчастный случай. Наверняка. Неужели мама упала? Или, что было бы предельно мрачной иронией, с ней случился сердечный приступ? В конце концов, она уже в возрасте, и бог знает, сколько времени она находилась в постоянном нервном напряжении. «Из-за меня», – виновато напомнил мне голос в голове. «Сейчас не твоя очередь, мам», – подумала я и осела на край кровати.

– Простите, вы не могли бы повторить?

– Вам звонят из больницы Маунт-Кресент, Молли. Нужно, чтобы вы приехали как можно скорее. Кажется, у нас есть подходящее донорское сердце.

Такси приехало через двадцать минут. Мне как раз хватило времени открыть шкаф и надеть первое, на что наткнулись пыльцы. Грудь сдавило, но на этот раз я не ощутила паники. Я не испытывала подобного возбуждения уже так давно, что едва узнала это чувство.

Недавно поставив крест на маминой надежде, что позвонить могут в любую минуту, теперь я потянулась к телефону, готовая отведать унижения полной ложкой. Образно говоря, разумеется, потому что с этого момента мне было запрещено есть. Если бы времена, когда я скакала по комнате, не минули давным-давно, я бы сейчас наверняка пустилась в пляс прямо в спальне.

Мама ответила на звонок сразу же – не то из-за бессонницы, не то из-за привычки постоянно ждать плохих новостей. Ни то ни другое не было полезно для ее здоровья. Может быть, после этого у нас обеих будет возможность поправиться. Она трижды попросила меня повторить известие, и мне кажется, до нее дошло только на третий раз.

– Ушам своим не верю! Я думала, придется ждать… Ты уверена, что они так и сказали, Молли?

Я рассмеялась резким смехом, словно в соседней комнате разбилось стекло. Было ясно, что я легко могу лишиться этой надежды. Сделав глубокий вдох, я взяла себя в руки.

– Я не стала бы шутить на эту тему, мам. Тем более что у тебя самой сердце пошаливает.

По маминому голосу я поняла, что она еле сдерживается, чтобы не расплакаться.

– Так быстро… Они едва успели поставить тебя в очередь. Неужели это и в самом деле может произойти уже сегодня?

Холодок подступил к горлу, словно внутри меня вдруг ударил гейзер.

– Да, может.

Последовала пауза, пока осознание значимости момента преодолевало телефонную линию между нами. Мама нарушила молчание первой. Если для меня обычной моделью поведения был юмор, то для нее – неизменная практичность.

– Как будешь добираться до больницы? Ты же не собираешься ехать сама?

– Нет, я вызвала такси. Машина будет уже через несколько минут.

– Тогда встретимся в больнице, милая.

Была половина третьего ночи, и, хотя благоразумная часть меня понимала, что следует попросить семидесятиоднолетнюю маму остаться дома и ждать новостей, другой части не хотелось проходить через это без нее. Видимо, и в тридцать один год еще не поздно обнаружить, что иногда бывает нужно, чтобы мама была рядом.

– Вы не поможете донести чемодан до машины? Простите, но мне самой не справиться.

Водитель наклонился и подхватил мой багаж с такой легкостью, что я испугалась, не забыла ли что-нибудь положить. Он остановился в желтом пятне света ближайшего фонаря и посмотрел на меня. Я практически видела, как в его глазах складывается картина. Молодая женщина, явно в нервном возбуждении, вызывает такси, чтобы ехать в больницу посреди ночи.

– Просите, что спрашиваю, но вы ведь не собираетесь рожать? Потому что у меня уже однажды рожали на заднем сиденье, и, при всем уважении, я предпочел бы больше никогда не повторять этот опыт.

Хоть я и решила уверить таксиста, что ему не придется превращаться в акушерку поневоле, в моих мыслях мешковатая футболка, надетая на мне, отправилась на благотворительную ярмарку.

– Ребенка я точно не жду, – сказала я ему.

Что-то в моем голосе прозвучало не так. Это не были нервы или подавленное возбуждение. Это было какое-то другое неуловимое чувство.

– Хотя в каком-то смысле это почти как родиться заново, – продолжала я. – Понимаете, сегодня мне должны пересадить новое сердце.

На вид водитель был не из тех, кто лезет за словом в карман, но после моих слов у него отвисла челюсть, и он не сразу вспомнил, как закрывается рот. Он отступил на шаг, глядя на меня словно сапер на неразорвавшуюся бомбу.

– Может быть, и вас тоже отнести в машину? – Его взгляд метнулся по сторонам и за мою спину, словно надеясь заметить спутника, сопровождающего меня в больницу.

«Прости, приятель, но только ты и я».

– Я дойду сама.

Впервые в жизни я видела, как таксист трижды перепроверяет, надежно ли я пристегнута. Он все качал головой и бормотал что-то себе под нос, дважды взглянув в зеркало заднего вида на совершенно пустую улицу, и только после этого тронулся с места. Ехал он с такой осторожностью, как будто в восемьдесят лет впервые сдавал экзамен по вождению или словно вез нитроглицерин. Пожалуй, эту поездку он забудет еще не скоро, и я легко могла себе представить, как он утром будет рассказывать об этом за завтраком в какой-нибудь забегаловке.

Хотя мне это и не требовалось, он настоял на том, чтобы взять меня под локоть и проводить до кардиологического отделения. Он настолько увлекся заботой обо мне, что пришлось напомнить, что я еще должна расплатиться с ним за поездку. В сентиментальном фильме он предложил бы мне забыть об этом, но жизнь строится не по голливудским сценариям. Оплата поездки оказалась восхитительно обычным делом в необыкновенную ночь.

Больничный персонал бросился в бой, словно хорошо подготовленный отряд спецназа. Внутри отделения меня уже ожидало кресло-каталка, в которое меня осторожно усадили, несмотря на протесты. С тех пор, как я заболела, бывать в больнице приходилось так часто, что меня удивило, насколько чужим казалось все в эту ночь. Хотя некоторые лица в кардиологической бригаде были мне знакомы, сегодня на них была написана невиданная прежде серьезность и сосредоточенность.

Я много читала о том, что должно произойти в этот день, даже не веря, что он когда-нибудь наступит. К анализу крови, рентгену и ЭКГ, как и ко множеству вопросов о моем самочувствии я была готова. Неожиданным оказалось легкое беспокойство, которое я смутно ощущала с того самого момента, когда позвонили из больницы. В момент передышки между анализами и приездом мамы оно вдруг проявилось, словно остов затонувшего судна над океанским дном.

Кто-то умер.

В этот вечер, когда мне должны вернуть мою жизнь, кто-то другой лишился своей. Конец истории этого человека был началом моей, и на меня неожиданно навалился груз ответственности.

– Вы знаете, чье сердце я получу? Вам известно, что произошло?

Со слезами на глазах я выслушала печальный ответ. Моим донором была женщина чуть за тридцать, попавшая в аварию.

Оставались огромные пробелы, которые они не имели права заполнять, но я все равно спросила.

– Что с ней случилось? Что за авария? Она была замужем? У нее есть семья?

Ответом послужило лишь легкое покачивание головы. В мире трансплантологии анонимность пациента не была пустым словом. Это священная клятва.

– Как я могу принять столь ценный дар, не поблагодарив людей, которые отдали мне это?

Старшая из трансплантологов взяла меня за руки. Ее ладони были теплые, а вот мои в последнее время редко согревались. «Это изменится, – подумала я. – После сегодняшнего дня, когда донорское сердце заменит мое собственное, руки и ноги согреются и тело окрепнет. Словно время повернется вспять, и все утраченное вернется ко мне даром от женщины, которую я никогда не смогу отблагодарить».

– Вы сможете написать семье донора, но потом, – тихо сказала мне врач. – Это поможет и вам, и им.

Она оставила меня наедине с мыслями о буквах, которые никогда не смогут полностью выразить благодарность в моем сердце. «В ее сердце», – мысленно исправилась я.

– Я успела? Она еще здесь?

Накрахмаленная наволочка оцарапала затылок, когда я повернула голову в сторону развевающихся занавесок. В просвет между ними я разглядела маму, стоявшую с бледным лицом и широко открытыми встревоженными глазами.

– Молли! Слава богу! – воскликнула она.

Вместе с тревогой из нее словно вышел весь воздух. В глазах выступили слезы. Во взгляде читалась смесь надежды, любви и страха. Мы обнялись, запутавшись в переплетении проводов, подключенных к мониторам.

– Сначала такси долго ехало, потом я не могла найти палату и испугалась, что тебя уже отвезли в операционную…

Я никогда раньше не видела ее на грани паники, и было странно осознавать, что мы вдруг поменялись ролями и мне приходится ее успокаивать.

– Все хорошо, мам. Дыши глубже.

От успокоительного, которым меня накачали, речь немного замедлилась, хотя новообретенная безмятежность вовсе не была связана с лекарствами. Меня охватило неожиданное ощущение умиротворенности, обволакивавшее толстым пушистым одеялом. Моя судьба больше не в моих руках, и, что странно для человека, любившего держать все под контролем, меня это полностью устраивало.

– Они еще ждут, пока привезут сердце. Уже скоро.

Мама громко вздохнула и закачала головой, словно игрушечная собачка на полке автомобиля.

– Как ты себя чувствуешь, Молли?

Я улыбнулась лицу, которое любила уже тридцать один год. Никогда прежде я не видела в ее глазах такого ужаса.

– Как будто перепила шампанского, – ответила я, чувствуя, что речь становится невнятной из-за лекарств.

Она рассмеялась, но резко замолчала. Протянув руку, она убрала волосы с моего лба, как делала это множество раз в детстве, когда я болела.

– Моя храбрая, прекрасная дочка, – пробормотала она тихо, словно в молитве.

Я взяла ее дрожащую руку, и наши пальцы переплелись. Мы оба вздрогнули, когда занавески раздвинулись со скрипом, напоминавшим крик попугая. Перед нами стояли незнакомая медсестра и санитар.

Время пришло.

– Пожалуйста, не тревожься, мама, – попросила я, когда щелкнули крепления койки.

Она все еще держалась за мою руку, и, когда меня начали выкатывать, наши ладони постепенно разделились. В конце концов мы касались друг друга лишь кончиками пальцев.

Я знала, что операция продлится долго, и мне очень не хотелось, чтобы маме пришлось ждать еще пять или шесть часов, но не было смысла просить ее уехать. Она будет сидеть рядом, пока я не открою глаза. Это ее лицо я увижу первым… Если все пройдет хорошо. А если сбудутся ее худшие опасения и операция окажется неудачной, то первым лицом, которое я увижу, станет лицо отца.

В любом случае меня будет ждать человек, которого я люблю.