– Как думаешь, лучше надеть красивое платье или джинсы с рубашкой? – спросила я, поворачиваясь с вешалками в обеих руках.

Он вальяжно улыбнулся.

– Кажется, ты не у того человека решила спросить. Я бы проголосовал за то, что на тебе прямо сейчас.

Зеркало в спальне отразило мою улыбку, а заодно и наряд. Розовый кружевной лифчик и трусики в тон были откровенными, без малейшей претензии на практичность. Мои отношения с Маком все еще были скорее на стадии сексуального белья, чем трусов в духе Бриджет Джонс.

– Больше тебе скажу, – добавил он, вставая с кровати, чтобы подойти ко мне сзади и обнять за талию. – На мой взгляд, ты даже слишком одета, – он бросил взгляд на часы на туалетном столике. – Как думаешь, у нас еще есть время это как-нибудь исправить?

Желание ленивой змеей медленно разворачивалось внутри меня. Я тоже глянула на часы и покачала головой.

Вздох Мака полностью соответствовал моему разочарованию.

– Значит, потом, – прошептал он мне на ухо и отошел.

Я еле удержалась от соблазна снова прижаться к его телу.

– Приму-ка я душ, – произнес он, направляясь к двери, и, остановившись, с улыбкой добавил: – Пожалуй, холодный.

С улыбкой я села к туалетному столику, чтобы поправить прическу и макияж. Прошло всего семь недель с того дня в больнице, когда между нами все изменилось. Бо́льшую часть этого времени я провела в состоянии изумления от того, как нечто столь новое уже казалось настолько устоявшимся и правильным.

Его лицо было первым, что я увидела, очнувшись в больнице, и, как бы дурацки это ни звучало, в тот момент я поняла, что именно его лицо я хочу видеть всякий раз, открывая глаза в начале нового дня.

– Больше не пугай меня так, – сказал он, и я была потрясена, увидев блестевшие в его глазах слезы. – Прямо сейчас я хочу только одного – чтобы ты сосредоточилась на выздоровлении. Но я хочу, чтобы ты знала – я тебя не покину.

И он сдержал слово. Все пять дней, пока я оставалась в больнице, он приходил всегда, когда были разрешены посещения. Он первым входил в двери, когда они открывались, и его последним выгоняли в конце каждого вечера.

На второй день, когда я почувствовала себя лучше, он взял меня за руку, теперь уже освободившуюся от капельницы, и нежно сжал мою ладонь своими.

– Знаешь, в той старой песне пелось неправильно. Поцелуй – это не просто поцелуй. Иногда это сигнал, показывающий то, что ты слишком боялся признать, – он поднес мою ладонь к своим губам и нежно поцеловал мои пальцы. – С самого новогоднего вечера я пытался держать дистанцию, стараясь дать тебе свободу маневра.

– Знаю, – печально ответила я. – Я думала, это потому, что ты пожалел о произошедшем на балконе.

Он медленно покачал головой, но мне все равно нужно было услышать его слова.

– Я пытался убедить себя, что между нами ничего нет, но с самого начала знал, что лгу самому себе, – сказал он.

– Я думала, ты видишь во мне только друга, – призналась я, не решаясь первой совершить этот прыжок.

– К друзьям не чувствуют того, что я чувствую к тебе, – ответил он, и его замечательные синие глаза уставились на меня. – Я целыми днями пытался доказать себе, что должен отойти в сторону ради Алекса. Вечером я ложился спать, думая, что все сумел обосновать, но по утрам… – его голос затих, и мне вдруг стало трудно дышать. – Но по утрам я всегда просыпался влюбленным в тебя.

– Ты… Ты любишь меня? – спросила я, не веря своим ушам.

Мак пересел на край койки, наклонившись так близко, что, наверное, все мониторы должны были сойти с ума. В любую минуту кто-нибудь мог вбежать в палату с каталкой.

– Я влюбляюсь в тебя, Молли Кендалл. Я влюбляюсь и влюбляюсь в тебя с того самого дня, когда мы познакомились, и знаю, что это будет продолжаться до последнего дня моей жизни. Моя любовь к тебе так сильна, что я представить себе не могу, чтобы когда-нибудь она перестала расти.

Он посмотрел на меня, и все только что сказанное было написано у него на лице. И все равно это никак не укладывалось в моей голове.

– Ничего страшного, если ты этого не чувствуешь… или даже никогда не почувствуешь, – он печально улыбнулся. – Хотя я очень надеюсь, что однажды это случится.

Он умолк, открыв мне свое сердце и душу.

Я очень медленно улыбнулась и кивнула.

– Уже чувствую, – прошептала я. – Мы уже дошли до того момента, когда ты меня поцелуешь?

– Дошли, – ответил он, наклоняясь ко мне.

И вот так все изменилось к лучшему.

– Очень мило, – довольно сказал Мак, когда я спустилась по лестнице сорок минут спустя, одетая в джинсы цвета индиго и строгой белой блузке. Три верхние пуговицы я не стала застегивать, открывая шрам, который больше не было нужды скрывать. Теперь всякий раз при виде него я вспоминала только нежный взгляд Мака в первый раз, когда я лежала обнаженной в его объятиях. Он нагнул голову к длинной красной черте и поцеловал ее едва ли не с благоговением.

– Без этого не было бы тебя, – хрипло сказал он. – Это постоянное напоминание о том, как мне повезло.

Наступил момент озвучить свои опасения.

– Ты же знаешь, что врачи не могут сказать, сколько времени дало мне новое сердце. Если повезет, может быть, лет двадцать пять…

– Кажется, по статистике это тридцать четыре года, – перебил меня Мак; он явно подготовился к разговору. – Я понимаю риски, Молли. Но риски есть во всем, – печально улыбнулся он. – Даже такая невинная мелочь, как поездка в поезде, может быть опасна, – он коснулся обеими ладонями моего лица. – Если все произошедшее чему-то и научило меня, так это тому, что никто из нас не в силах предсказать будущее. Но в одном я точно уверен: лучше я проведу двадцать пять лет с тобой, чем пятьдесят или больше с кем-нибудь другим. Если ты, конечно, на это согласна.

В жизни моей не было вопроса, на который было бы так легко ответить. Мое сердце забилось, словно выражая согласие, и, притянув Мака к себе, я поцеловала его.

То же сердце привычно екнуло, когда я увидела его, терпеливо дожидавшегося меня в прихожей с моей курткой в руке.

– Тебе она определенно понадобится, – сказал он, протягивая куртку мне.

Я открыла входную дверь и сразу поняла, что он имел в виду. Все утро лило как из ведра – ливень был из тех, при которых в домах бывает темновато даже при включенном свете. Это была буря, о которой уже неделю предупреждали прогнозы погоды, и казалось, что она может оказаться даже сильнее, чем ожидалось.

Мы бросились к машине Мака, припаркованной у тротуара, словно под артиллерийским обстрелом в окопах. Черная рубашка облепила его спину и плечи к тому времени, как он устроился на водительском сиденье. Я постаралась не отвлекаться, обратив внимание на дождь, хлеставший в лобовое стекло.

– Думаешь, в такую погоду можно ездить? – спросила я, радуясь, что мы решили поехать на его машине, а не на моей.

У нас на глазах из садика перед соседним домом выкатился мусорный бак и заскользил по тротуару, словно увлекаемый огромной невидимой рукой.

– Да, – заверил меня Мак. – Но я поеду медленно. Опоздаем так опоздаем. Алекс поймет.

Большую часть пути я молчала, позволив Маку сосредоточиться на коварных дорожных условиях. Неудивительно, что мои мысли крутились вокруг таинственного мероприятия, на которое мы ехали.

– Я бы хотел отметить год, прошедший после… после всего случившегося, – сказал Алекс, когда звонил, чтобы пригласить на встречу реципиентов органов Лизы.

Хотя мы все регулярно общались между собой, собраться вместе нам предстояло впервые после той вечеринки на «ночь Гая Фокса».

– Я хочу – нет, должен – кое-что сказать всем вам.

Я пыталась выудить из него хоть что-то, но он вел себя необыкновенно скрытно.

– Расскажу все на следующей неделе, – вот и все, чего я от него добилась.

– Ты, случайно, не увидишься с Маком до этого времени? Не передашь ему приглашение? – добавил он с неожиданной неуверенностью в голосе.

Поскольку Мак в этот момент лежал, погрузившись в пахнущую жасмином воду в моей ванне, на этот вопрос легко было ответить утвердительно.

– Как думаешь, зачем Алекс хочет собрать нас всех вместе? – спросила я у Мака, едва скользнув к нему в ароматную воду.

– Не знаю. Наверное, на следующей неделе выясним, – спокойно ответил Мак, подтверждая мое подозрение, что отсутствие любопытства на самом деле может быть генетическим дефектом мужчин.