Густой туман отражал свет фар мне навстречу, пока я колесила по парковке возле станции в поисках свободного места. То, которое мне удалось найти, оказалось достаточно далеко от главного входа, чтобы оправдать надетую шапку с помпоном и обмотанный вокруг шеи мохнатый шарф.

Глянув на часы, я зашагала быстрее, молясь, чтобы не подвернуть ногу в одной из выбоин в асфальте, скрытых вихрящимся ковром тумана. Я напоминала себе певицу, идущую по сцене, затянутой искусственным дымом. Как ни странно, эта иллюзия не исчезла, когда я вошла в ярко освещенное здание вокзала, по которому поверх гула толпы разливались мелодичные звуки фортепиано.

Людей в главном вестибюле оказалось больше, чем я ожидала увидеть во второй половине дня в воскресенье. Я петляла среди пассажиров, торопливо говоривших по телефону, выхватывая обрывки их разговоров. Когда я наконец нашла местечко, чтобы остановиться и почитать электронное табло, хаос начал обретать смысл: «Все поезда задерживаются из-за тумана».

Где-то неподалеку фортепиано по-прежнему играло бодрую мелодию, которая была мне смутно знакома, но этого было недостаточно, чтобы поднять мне настроение.

Мама была в отъезде несколько недель, и ее отпуск казался самым долгим в мире, поэтому мне очень хотелось сегодня ее повидать. Я даже хотела поехать в порт, куда должно было прийти ее судно, но это предложение она сразу отвергла.

– Не нужно тебе ехать через полстраны, – сказала она. – Только не с твоим…

И тут она рассмеялась, почти сконфуженно. От старых привычек трудно избавляться, и я едва ли могла винить ее за то, что она забыла – я больше не была неспособна проводить за рулем по несколько часов, или поднимать тяжелые чемоданы, или делать другие вещи, с которыми обычно должна справляться здоровая женщина чуть за тридцать.

Толпа начинала растекаться в сторону кафе и закусочных по периметру вокзала, и я побрела вместе с остальными. Жаль, что я не захватила с собой книгу, но хотя бы музыка служила приятным разнообразием. Два фортепиано были подарены для вестибюля вокзала полгода назад. Играть на них мог кто угодно, и я не раз слышала как безжалостно искалеченные простенькие этюды, так и несколько вполне профессиональных исполнений классических вещей. Сегодняшний пианист был намного лучше большинства других, хоть и явно не профессионал. Именно выбранный исполнителем легкий джаз и придавал моей походке легкость – этот стиль музыки всегда напоминал мне об отце.

Я вполголоса напевала себе под нос, возможно, невпопад, а невидимый пианист перешел к следующей песне. Первыми мелодию узнали ноги, и я сбилась с шага, потом сердце замерло на мгновение, словно пытаясь подстроиться под ритм музыки. Уши не сразу узнали песню, хотя, наверное, и ждали ее.

Я уже и забыла, когда в последний раз слышала «Fly Me to the Moon», и вдруг ее играет какой-то случайный человек, севший за инструмент, чтобы скоротать время. С того самого момента, как Коннор подарил мне свой рисунок, Луна просто преследовала меня. Она красовалась на последней открытке от мамы и на шарфе, который я нашла на улице. Она даже оказалась темой верхнего подкаста в списке, когда я искала, что бы послушать в зале. Более того, Луна начала проникать в мои сны так ярко, что вырывала меня из сна. За прошлую неделю я несколько раз просыпалась растерянная и ничего не понимающая, почему-то думая о сыне Алекса. Я даже подумала, не может ли одержимость быть заразна, потому что начинало казаться, будто меня преследует нечто такое, о чем я прежде почти и не задумывалась.

Привязчивая мелодия наполняла вестибюль. Я совершила смертный грех, резко остановившись в быстро двигавшейся толпе, из-за чего следовавшие за мной люди начали натыкаться друг на друга, словно падающие костяшки домино. Они огибали меня, раздраженно поругиваясь, а я медленно поворачивалась в ту сторону, откуда доносилась музыка. «Это просто совпадение», – говорила я себе, а ноги сами несли меня, словно сомнамбулу, к невидимому фортепиано, хотя вероятность того, что кто-то решит сыграть именно эту песню, казалась мне невероятно малой. Вероятность и в самом деле стала неисчислимо малой, когда просвет в толпе дал мне возможность впервые рассмотреть инструмент или, вернее, сидевшего за ним человека.

Он дважды попал мимо нот, увидев меня, но быстро опомнился. Я остановилась в паре метров от него, не сводя глаз с его пальцев, искусно порхавших над клавишами. Он играл без нот, но при этом не испытывал ни малейших затруднений, насколько я могла судить. Он выглядел расслабленным, словно это была его зона комфорта. Я же, напротив, была совершенно ошарашена, увидев его в столь неожиданной обстановке.

Он ничего не говорил, пока в воздухе не рассеялись последние аккорды, и повернулся ко мне с непринужденной улыбкой, потянувшись к темным очкам, лежавшим на крышке фортепиано.

– Привет, Молли.

Во рту странно пересохло, и я хрипло ответила:

– Привет, Мак.

Он плавно отодвинул табурет и с улыбкой раскланялся со всеми, кто терпеливо ожидал своей очереди у инструмента, а потом подошел ко мне. Я тут же пожалела, что надела ботинки на плоской подошве вместо каблуков. Рядом с Маком я казалась маленькой, словно ребенок, и подобного чувства я прежде не испытывала в компании более высоких друзей.

– Вы играете на фортепиано, – сказала я как дура, словно информируя его о том, чего он каким-то образом мог не заметить.

– Верно, – подтвердил Мак.

Губы его подрагивали, словно он изо всех сил пытался сдержать улыбку.

– Можно спросить – почему именно эта песня? Почему «Fly Me to the Moon»?

Улыбка исчезла, и темные брови Мака чуть нахмурились. Трудно было его винить – я сама понимала, что это был странный вопрос.

– Сам не знаю. Я просто играл то, что приходило в голову. Наверное, недавно слышал ее по радио или еще где-то.

– Вы очень хорошо играли, – сказала я, стараясь не обращать внимания на нервную дрожь, когда он положил ладонь мне на спину, чтобы вывести из толпы.

Мак оказался на удивление тактильным человеком. Сохранилась ли эта черта с тех времен, когда он не видел, или он всегда был таким? Я не могла даже представить себе, наступит ли когда-нибудь время, когда я решусь задать такой вопрос.

– Моя мать определенно поблагодарила бы вас за комплимент. Это она учила меня играть, и я, несомненно, был самым ленивым и неспособным из ее учеников.

Он улыбнулся и пожал плечами с выражением «ну что поделаешь?», которое тут же омолодило его лет на десять.

– Собираетесь куда-то ехать?

Кажется, я решила поставить рекорд по глупым вопросам. Мак заставлял меня нервничать и чувствовать себя неловко, превращая в лепечущую дуру.

– Нет, я никуда не еду, – ответил он, бросив взгляд на табло с прибывающими поездами, на котором ничего не изменилось с последнего сообщения. – Собирался встретить кое-кого, но поезд задерживается.

– Я тоже.

Он посмотрел на меня сверху вниз, и я едва ли не увидела, как предложение пришло ему в голову, словно реплика в комиксе.

– Может, выпьем по кофе и посидим вместе, пока ждем?

«Откажись. Скажи, что у тебя есть другие дела. Держи дистанцию, Молли Кендалл. Твоя связь с этим человеком слишком неестественна».

– Да, с удовольствием.

Кофейня была набита битком. Вот уж кто выиграл от хаоса на транспорте. Свободных столиков не было, и я прошла вместе с Маком к стойке, где мы сделали заказ. Он увидел, как я роюсь в сумочке в поисках кошелька, и выразительные брови снова взлетели вверх.

– Я оплачу.

«Всегда оплачивай свою часть счета сама, – часто говаривала Кира. – Тогда, если свидание окажется неудачным, тебе не за что будет чувствовать себя виноватой». Вот только это было не свидание. Вовсе нет.

Мак перегнулся через стойку и что-то произнес так тихо, что я не расслышала, а бариста тут же увеличила наш счет вчетверо, хотя мы заказали всего пару кофе с молоком. Она улыбнулась и поблагодарила Мака, и я поняла, что он, должно быть, заплатил сверху на случай, если кто-нибудь зайдет и не сможет позволить себе горячий напиток. Внутри меня потеплело, когда я поняла, что Мак нравится мне больше, чем я думала поначалу. Я сделала несколько скоропалительных предположений на его счет, когда мы столкнулись впервые, но была не настолько горда, чтобы не признать, что большинство из них оказались неверными.

Он заметил только что освободившуюся кабинку у окна, и мы поспешили ее занять.

– Вы кого встречаете? – спросил он, садясь напротив.

– Маму, – ответила я. – Она сегодня возвращается из очень долгого круиза. Впервые за много лет она позволила себе отдохнуть.

Он прочитал чувство вины по моему лицу или просто услышал это в голосе?

– Должно быть, ей тяжело пришлось во время вашей болезни.

Я кивнула, понимая, что в данный момент это лучше, чем доверять собственному голосу. Обычно я неохотно говорила о своей болезни, особенно с малознакомыми людьми. Но Мак уже пересек все границы, которые я когда-либо устанавливала. Из-за нашей уникальной связи, из-за Лизы, мы были, наверное, самыми близкими незнакомцами в мире.

– Вы – единственный ребенок в семье? – спросил он.

– Да. Только мама и я. Мы… Мы потеряли отца несколько лет назад.

Как я и подозревала, произнести это недрогнувшим голосом мне все еще было не под силу.

Прикосновение его пальцев к тыльной стороне моей ладони оказалось настолько неожиданным, что я едва не отдернула руку. Кончики его пальцев скользнули по моим костяшкам. «Так поступают слепые, – сказала я себе. – Они касаются, когда не могут видеть». Я видела такое в кино и по телевизору. И да, теперь Мак стал зрячим и видел, возможно, не хуже меня, но, может быть, от этой привычки было трудно избавиться?

– А я сегодня приехал встречать своего университетского приятеля, – продолжил Мак, понимая, что мне нужно дать секунду-другую прийти в себя. – Энди собирается немного пожить у меня. В студенческие годы мы ввосьмером снимали дом в Эдинбурге, и почти все из нас решили после выпуска остаться на севере.

– Но не вы?

– Здесь получше с работой, да и у меня в то время были другие… привязанности.

Он закрыл эту тему на самом интересном месте, но не нужно было семи пядей во лбу, чтобы понять, что он, скорее всего, вернулся из-за девушки. Они все еще были вместе или теперь он одинок? У меня язык чесался спросить, но в кои-то веки я решила прислушаться к голосу в голове, напомнившему, что это не мое дело.

– А можно мне кое о чем вас спросить? Почему вы так расспрашивали о песне, которую я играл?

Едва ли этот вопрос был с подвохом, но меня он застал врасплох. Рука дернулась, и я опустила чашку на стол, разлив кофе.

– О боже! Простите! – вскрикнула я, потянувшись за салфетками, чтобы сдержать ручеек бурой жидкости, устремившийся в его сторону.

На Маке был светлый джемпер из тех, которые легко пачкаются, а если мне придется покупать замену, то окажется, что он из чистого кашемира…

– Я принесу вам еще чашку, – сказал он и встал, прежде чем я успела заверить его, что в этом нет необходимости.

Пока он стоял в очереди, я вытерла стол и глянула на свое раскрасневшееся отражение в окне. Как отреагировал бы Мак, если бы я рассказала ему о цепочке странных совпадений, выводивших меня из себя, или о снах про Луну? Я могла представить себе, как он улыбнулся бы вежливо, а потом вспомнил, что ему нужно идти куда-то еще, причем немедленно. И кто бы мог его винить? Нет, лучше не говорить ничего.

Я кивнула отражению, и мне в ответ кивнула женщина в совершенно немодной шапочке с помпоном. Охнув, я стащила ее с головы, перепугавшись, что забыла ее снять, а потом перепугавшись еще больше при виде кошмара, который творился с моими волосами.

Все еще отчаянно пытаясь пригладить прическу ладонями, я увидела Мака, возвращающегося еще с двумя кофе и парой огромных кексов.

– Я предположил, что вы любите шоколад, – улыбнулся он, придвинув ко мне одну из тарелок.

Впившись зубами в мягкий бок кекса, я подумала, не намекал ли он, что с такой фигурой я напоминаю девушку, которая никогда не откажется от чего-нибудь, сделанного из какао-бобов. Пожав плечами, я дала себе разрешение насладиться каждой калорией до последней. Болезнь многому меня научила. Жизнь слишком коротка, чтобы беспокоиться о такой ерунде.

– Вы идете в пятницу? – спросила я, когда от моего кекса остались одни лишь крошки на тарелке.

Мак непонимающе уставился на меня, и у меня засосало под ложечкой, а кекс в животе неприятно зашевелился. «Только не говорите, что Алекс вас не пригласил», – взмолилась я. Это было бы не просто неловко. Это был бы в своем роде обман со стороны Алекса, о котором мне по непостижимым причинам не хотелось думать дурно.

– А что там?

– Э… Вечеринка на «ночь Гая Фокса» у брата Алекса.

С облегчением я увидела по его глазам, что он вспомнил. Он просто не сразу понял, о чем я.

– Ах да. Алекс писал мне пару дней назад, – его губы красноречиво изогнулись. – Честно говоря, я не уверен, что это хорошая затея.

– Считаете, нам больше не стоит встречаться с Алексом?

Мак смотрел на меня не отрываясь, и его глаза, теперь способные буквально буравить меня, именно это и делали.

– А вы?

Я поморщилась, но продолжала смотреть ему в глаза.

– Думаю, Алекс и Коннор страдают, и, возможно, им поможет, если они увидят всех нас.

– Или, наоборот, повредит, – возразил Мак.

Об этом я, разумеется, тоже думала.

– Возможно, он ищет смысл в гибели Лизы. И, возможно, мы и есть этот смысл.

– Господи! Надеюсь, что нет, – содрогнулся Мак.

Разговор едва не принял еще более мрачный оборот, но в этот момент на столе завибрировал телефон Мака. Кажется, я увидела облегчение в его глазах, когда он прочитал сообщение.

– А… Поезд моего друга вот-вот прибудет.

Мой телефон тоже пиликнул, получив похожее сообщение от мамы.

Когда мы вышли в центральный вестибюль, на фортепиано играл кто-то другой. Моему нетренированному уху казалось, что исполнитель и в подметки не годится высокому мужчине, шедшему рядом со мной.

– Вы часто так делаете? – спросила я, кивая в сторону инструмента. – Устраиваете импровизированные выступления для публики?

Он рассмеялся, и я была рада, что напряженность предыдущего разговора испарилась.

– Я относительно недавно снова вспомнил об игре на фортепиано. Долгие годы у меня даже инструмента не было, но потом…

– Вы соскучились? – предположила я.

Он покачал головой и с сожалением улыбнулся.

– Это было одно из немногих занятий, которые мне оставались, когда испортилось зрение. Понимаете, некоторые из лучших пианистов мира были слепыми.

Он хотел, чтобы это прозвучало забавно или, может быть, самоуничижительно, и в каком-то смысле так и получилось. Но еще это прозвучало невероятно печально. На мгновение я увидела не успешного мужчину, каким его, несомненно, видел остальной мир, а человека, который встал на ноги, едва не потеряв все. Похоже, не имело значения, насколько упорно мы с этим боролись: Лиза и наши болезни, словно резиновая привязь, всегда возвращали нас туда, откуда мы никогда не сможем выбраться окончательно.

Рост Мака давал явное преимущество в толпе, и он поднял руку над головами остальных, помахав другу, которого заметил издали. Его лицо засветилось от радости, и на безумное мгновение я подумала: каково это – оказаться тем, кому адресован этот взгляд?

– Спасибо, что составили мне компанию, – добродушно произнес он, остановившись передо мной.

Желая избежать еще одного неловкого момента выбора, поцеловать его или нет, я взяла инициативу на себя и протянула ему правую руку.

– Спасибо за кофе и кекс, – ответила я.

– Не за что, – сказал он, улыбнувшись одними глазами, сжав мою ладонь в своей.

Наверное, в книгах по этикету написано, сколько должно длиться рукопожатие, но наше пронеслось мимо установленных границ со скоростью курьерского поезда. Мак продолжал смотреть мне в глаза, и я уловила момент, когда веселье исчезло, уступив место замешательству. Если подумать, то поцелуй в щеку был бы далеко не таким обескураживающим.

Мы разорвали рукопожатие, словно выйдя из транса.

– Мне пора, – оторопело пробормотал он.

– Мне тоже.

Но мы не сдвинулись с места.

– До свидания, Молли Кендалл, – сказал он.

Произнеся мою фамилию, он сделал наше расставание намного более значительным, чем просто дружеское прощание.

– До свидания, Мак, – ответила я, но он уже растворился в толпе, бушевавшей вокруг меня, пока я неподвижно стояла посреди вестибюля вокзала, пытаясь понять, что только что произошло.