В последнее время Алекс работал из дома намного чаще, чем раньше, и часто засиживался до поздней ночи, пока усталость не заставляла его наконец выключить ноутбук, чтобы по невнимательности не наделать ошибок. Как это ни странно, пока все вокруг мало-помалу рассыпа́лось, на работе дела шли в гору. Чего нельзя было сказать о его общественной жизни, состоявшей только из встреч с Тоддом и Ди. На большее его не хватало. До сих пор.

Алекс сунул сверток с мясом, врученный Ди, в холодильник, а потом отыскал в высоком кухонном шкафчике полупустую бутылку виски и стакан. Если бы не Коннор, он запросто мог бы свести слишком близкое знакомство с господами Бимом и Дэниэлсом. Но Алекс ограничил потребление спиртного одним стаканчиком за вечер. «Чтобы было легче уснуть», – убеждал он себя. Хотя, по правде сказать, для него не составляло проблемы уснуть. К концу дня его тело охотно расставалось с сознанием. Проблема была в том, чтобы не просыпаться до утра.

Кубики льда стучали в стакане, словно игральные кости на столе, пока он не утопил их в спиртном на несколько пальцев. Взяв стакан, он поднялся по лестнице в кабинет, который раньше делили с Лизой. Ее стол выглядел по-прежнему. Алекс не мог заставить себя тронуть хоть что-то или прибраться. То же самое было и в ванной, где гели для душа, которыми он никогда не стал бы пользоваться, соседствовали со средствами для ухода за волосами, в которых он не нуждался. Алекс не мог понять, помогает им с Коннором сохранение присутствия Лизы или мешает. Он знал только, что не может себе представить время, когда откроет дверцы шкафа и увидит в нем пустые вешалки вместо одежды жены.

С виски в руке он вошел в кабинет и сел за свой стол. Но папка, которую он взял, не была подписана именем заказчика и ничего общего не имела к его компании. Края папки были слегка потрепаны, словно у библиотечной книги или раскрученного бестселлера. Алекс глотнул для храбрости «снотворного» и открыл папку. Внутри было несколько цветных пластиковых конвертов, но он просто перевернул их, чтобы добраться до документа, который вложил в эту папку через две недели после смерти Лизы.

Содержание этого письма он мог бы рассказать наизусть, даже разбуди его среди ночи. Он помнил расположение каждой запятой, каждой точки. Он перечитывал это письмо каждый раз, но оно до сих пор выбивало из Алекса дух не хуже удара в солнечное сплетение. Он пропустил первый абзац и позволил взгляду ненадолго задержаться на предложении, которое всегда производило на него эффект разорвавшейся бомбы:

Рада сообщить вам, что на момент написания этого письма пересаженные органы, пожертвованные Лизой, получили четыре человека.

Почти неосознанно Алекс покосился на четыре цветных пластиковых конверта. Наступит ли момент, когда это письмо станет легко читать? Ком в горле подсказывал, что этого может не случиться никогда. Он положил письмо в круг света от настольной лампы и продолжил читать.

Молодому человеку чуть старше двадцати, находившемуся в очереди на трансплантацию более года, были пересажены оба легких. Джентльмену немного за тридцать были пересажены обе роговицы. Пожилой женщине, ожидавшей в очереди более пяти лет, была пересажена почка. А молодой женщине чуть за тридцать спасла жизнь пересадка сердца.

Четверо незнакомцев. Четверо получателей бесценного дара – Алекс не переставал думать, что лучше бы этот дар вместо нее отдал он сам. Четыре жизни, которые Лиза изменила, потеряв свою.

В памяти всплыла сцена: маленькое стерильное помещение в больнице Святого Марка и Джиллиан, трансплантолог, передает ему на подпись форму согласия. В голове – шум крови, струящейся бурным потоком по венам просто потому, что она это может. Это казалось оскорблением для Лизы. Сквозь шум Алекс смутно слышал голос Тодда, задававшего какие-то вопросы трансплантологу. Их слова доносились смутно и неразборчиво, пока он не поднес ручку к бланку и не вписал свое имя.

На его плечо легла ладонь, слишком легкая и мягкая, чтобы принадлежать его брату.

– Если вы не против, мы бы хотели написать вам через пятнадцать дней и рассказать, как были использованы органы, пожертвованные Лизой, – сказала трансплантолог. – Семьи доноров часто находят в этом утешение. А со временем кто-то из реципиентов может пожелать связаться с вами, чтобы выразить благодарность лично. Но вам необязательно прямо сейчас решать, хотите ли вы получать эти письма. И, пожалуйста, не думайте, что вы обязаны ответить согласием, Алекс. Ни сегодня, ни в будущем.

Он вскинул голову, и, хотя в его жизни больше ничто не имело смысла, хотя знакомый мир перестал существовать, в одном он был полностью уверен.

– Разумеется, да. Безусловно. Я хочу знать, кому помогла Лиза. Я хочу знать о них все, что вы сможете рассказать.

Возможно, Джиллиан предупреждала его тогда, что информация, которую ему предоставят, будет ограничена. Он не помнил этого. Но она точно несколько раз подчеркивала это впоследствии. Алекс не знал, что служба поддержки семей доноров работает постоянно, но это оказалась неожиданная и невероятная помощь. Не столь полезными оказались их строгие правила, которые не позволяли ему получить более подробную информацию о людях, которым помогла Лиза.

– Некоторым пациентам требуются месяцы или даже годы, прежде чем они свяжутся с семьей донора. Некоторые не приходят к этому никогда, – предупреждала его Джиллиан.

Алекс уже понимал, что любое письмо, которое он получит, будет перед этим тщательно проверено. И его это устраивало. Но проходили недели, месяцы, а он так ничего и не получил, и его начала снова охватывать апатия. А если он так никогда и не узнает? Если никто не свяжется с ним и Коннором? Это означало бы новую потерю Лизы. Четыре потери.

Он слишком полагался на известия от реципиентов – тихая, разумная часть его сознания это понимала. Но не мог думать ни о чем, кроме того, что где-то живет частичка женщины, которую он любил.

Хуже всего было по ночам. Алекс просыпался, проспав всего пару часов, и ловил себя на том, что пытается нашарить ее рукой на пустой половине кровати. Он смотрел на ее подушки, гладкие и всегда несмятые, и чувство одиночества, которое ему удавалось держать в узде днем, грозило поглотить его целиком.

Лето было долгое и жаркое, ночи – душные и тревожные, и, хотя Алекс теперь спал с широко раскрытыми окнами, чего никогда не позволяла Лиза, боявшаяся насекомых, воздуха в комнате никогда не хватало, чтобы вдохнуть полной грудью. Да и не только в комнате.

Только в саду, под покровом звезд он находил какое-то облегчение. К счастью, Алекс мог спокойно разгуливать по саду по ночам, полуголый и босой. Иногда он ложился на прохладную влажную траву, чувствуя, как она щекочет кожу между лопатками, которой, наверное, уже никогда не коснутся пальцы. Подложив руки под голову, он искал ответы среди звезд – там, где Лиза наверняка оставила их для него. Потому что это был ее мир, это была ее страсть, уступавшая только любви к Коннору и Алексу. Там был ее дом. Алекс больше не мог быть ближе к ней, но, рассматривая Млечный Путь, он мог думать только об одном. Почему? Почему Лиза? Почему именно она?

Покой разума, сердца и души, которые он так легко стал принимать как должное за годы, прожитые вместе, начал уходить. Вдруг Лиза тоже уходит? Алекс ужасался при мысли о том, что может наступить день, когда он не сможет вспомнить ее запах, или как она морщила носик, когда смеялась, или как ее тело прилегало к его телу так идеально, словно их отливали по одной форме. Как могла вечная любовь, в которой они клялись друг другу «всем сердцем», как говорила Лиза, исчезнуть в одно мгновение? Сгинуть в миг бессмысленной трагедии.

«Просто дай мне знак, что ты еще здесь, что ты не исчезла», – молил Алекс бархатно-черное небо. «Подскажи, как снова найти тебя, милая», – просил он, высматривая среди созвездий над головой падающую звезду, пока глаза не начинали слезиться от напряжения. В конце концов он со стыдом поднимался на ноги и брел по безмолвному дому к пустой постели.

Первое письмо пришло на следующее утро.

Стакан с виски опустел, хотя Алекс и не помнил, что пил. Он протянул руку к разноцветным пластиковым конвертам, разложенным на столе веером, словно игральные карты. Как всегда, его особенно тянуло к красному. В нем лежали письма от Молли – женщины, получившей сердце Лизы. Он вынул содержимое из конверта, подивившись тому, как распухла стопка написанных от руки писем за последние четыре месяца.

Ее первое письмо было одновременно лучшим и худшим посланием, которое он получал. Читая его, Алексу хотелось по-звериному выть от боли, и он читал это письмо, прикусив кулак, чтобы сдержать стоны. Ее слова были прекрасны, но они терзали душу, словно стихи, вырезанные бритвенным лезвием.

Дорогая семья!

Знаю, что это письмо – самое тяжелое в моей жизни, и уверена, что вам будет так же тяжело его читать. Прежде чем поблагодарить вас, позвольте выразить вам глубочайшее сочувствие в вашей утрате и сказать, что я очень переживаю, что могу сказать что-нибудь не так и причинить вам еще большую боль. Я ни за что на свете не хотела бы этого.

Меня зовут Молли, и ваша жена спасла мне жизнь, решив стать донором органов. Полтора года назад мое сердце поразил вирус, и, несмотря на все усилия врачей, прожить дольше тридцати с небольшим я могла, только получив от кого-то незнакомого дар, за который я никогда не смогу отблагодарить.

Я бы хотела очень многое рассказать вам о себе, чтобы заверить, что всю свою оставшуюся жизнь я постараюсь быть достойной этого сердца. Но есть определенные правила, которым я должна следовать. Могу только сказать, что до этой пересадки моя жизнь очень отличалась от нынешней. Из-за болезни мне пришлось оставить работу учителя начальной школы, хотя я всегда хотела этим заниматься. Я видела, как моя пожилая мать живет в постоянном страхе пережить свое единственное дитя, и это терзало мое и без того умирающее сердце.

Но благодаря вам, благодаря дару вашей жены я получила возможность переписать свое будущее. Я получила не просто сердце – я получила надежду, которую потеряла уже очень давно.

Надеюсь, что за годы, которые вы мне подарили, мне посчастливится однажды найти того, с кем я могу провести остаток жизни, возможно, даже обзавестись своей семьей. И если в моем будущем появятся дети, пожалуйста, знайте: я расскажу им о человеке, благодаря которому я смогла стать матерью.

Скорблю о женщине, которую вы потеряли, потому что, хоть мы и не были знакомы, я знаю, что она была необыкновенной. Человеку, который с такой готовностью делится жизнью с незнакомцем, место среди героев.

Я буду чтить это сердце и носить его с гордостью до конца своих дней.

С благодарностью,

Алекс терялся в догадках, сколько версий письма Молли написала, прежде чем подобрала слова, которые он перечитывал, должно быть, уже в сотый раз. Одним из лучших известий для него было то, что Молли работает учителем начальных классов. Это казалось совершенно правильным. Лиза всегда любила детей, и было приятно знать, что ее сердце по-прежнему будет в их окружении.

«Отвечать на письма не обязательно, – говорила ему Джиллиан. – Иногда лучшим выходом бывает закрыть вопрос». Возможно, некоторым семьям только этого и было нужно, но не Алексу. Он ответил уже на следующий день. А неделю спустя Молли написала ему снова. С этого все и началось.

За прошедшие месяцы их переписка стала более непринужденной и естественной. Из писем Алекс узнал, что Молли нравятся многие вещи, которые нравились Лизе. Даже любимая еда совпадала! Он инстинктивно чувствовал: если бы женщины однажды встретились, они бы понравились друг другу, а то и вовсе подружились бы. Но судьба сделала все, чтобы этого не случилось.

Письмо от Молли словно открыло невидимый шлюз, и за ним быстро последовали письма от других реципиентов. Несмотря на цензуру, в письмах оставались намеки, бросавшиеся в глаза. Во всяком случае, для Алекса, проводившего за их чтением и перечитыванием больше времени, чем, наверное, следовало бы. Тодд, уже встревоженный продолжающейся перепиской, встревожился бы еще сильнее, если бы узнал, о каком количестве часов идет речь.

Молли писала письма от руки на плотной кремовой писчей бумаге, выглядевшей дорого и источавшей тонкий аромат, который он никак не мог толком определить. Реципиенты-мужчины ответили по электронной почте, но Алекс распечатал их письма, потому что слова на экране не давали ему необходимого контакта. Требовалось нечто более осязаемое, чтобы связать его с этими последними частицами Лизы.

Алекс смог бы определить возраст молодого человека, получившего легкие Лизы, даже если бы Джейми сам не рассказал об этом. Его письма пестрели сокращениями, принятыми в коротких сообщениях, а иногда попадались и анимированные картинки. Письма Джейми были полны безудержного энтузиазма, напоминавшего Алексу о временах, когда он сам был в этом возрасте. Бесшабашная натура Джейми раскрывалась, когда он писал обо всем, чем собирался заниматься, и обо всех местах, которые мечтал посетить после полного выздоровления. Он был либо богачом, либо большим мечтателем. В любом случае это не имело значения, потому что Алексу он понравился.

Портрет Барбары, пожилой женщины, получившей почку Лизы, стоял перед глазами Алекса с такой живостью, что он, наверное, узнал бы ее сразу. Она писала на листочках из записной книжки, украшенных рисунками котят. Из первого письма Алекс узнал, что она овдовела десять лет назад и детей у нее никогда не было. Читая между строк, написанных так ровно, словно она писала по линейке, Алекс догадался, что близких у нее не было. Во всяком случае, среди людей. В письмах упоминалось множество имен, но Алекс подозревал, что речь идет о ее кошках. Ему нравилось думать, что его ответные письма Барбаре делали ее одиночество не таким гнетущим, как до трансплантации.

Меньше всего Алекс знал, пожалуй, о Маке – мужчине, к которому вернулось зрение после пересадки роговиц Лизы. Его конверт был намного тоньше остальных. Первое письмо начиналось с выражения сердечных соболезнований Алексу в связи с утратой, после чего он благодарил Лизу за щедрый дар. Но потом переписка заглохла. Алекс был рад, что теперь этот тридцатишестилетний человек смог вернуться к профессии архитектора, снова водить машину, путешествовать и посвящать время всем тем занятиям, которых его лишила слепота, и убеждал себя, что вовсе не возражает, что Мак не стал подробно описывать, что он чувствовал в каждый из этих поворотных моментов. Алекс с неохотой принял осторожное предупреждение Джиллиан о том, что не всем реципиентам удобно делиться личными подробностями с семьей донора.

– Мы такое не рекомендуем, Алекс. Это… Это довольно необычно, – сказала ему Джиллиан, поняв, что Алекс намерен продолжать переписку с реципиентами.

У Алекса сложилось впечатление, что его нежелание соблюдать правило тревожило всю группу поддержки семей доноров, но, пожалуй, в особенности Джиллиан.

Ему нравилось считать, что она питает слабость к нему и Коннору. Она выходила на связь с ними чаще, чем, как он подозревал, требовала ее должностная инструкция. Эти звонки не просто предупреждали его о получении очередного письма. Ей действительно было дело до них.

Алекс думал, что его прежняя натура, не терпевшая правил, осталась глубоко в прошлом, поэтому с удивлением обнаружил, что теперь эта черта его характера проявилась снова. Он на секунду задумался, осудила бы его Лиза, но решил, что, учитывая обстоятельства, нет.

– Я понимаю, что вы предпочитаете выступать посредниками в этой переписке, – сказал он, осторожно выбирая слова, чтобы никого не оскорбить и не показаться неблагодарным. – Но если обе стороны хотят продолжать общение, не прибегая к вашим официальным каналам, чем это может навредить?

– Много чем. Эти люди уязвимы, Алекс. Вы тоже уязвимы.

Алекс слегка насупился, но ничего не сказал. Если бы этот разговор происходил лично, а не по телефону, возможно, Джиллиан была бы обескуражена упрямством в его взгляде. Но трансплантолог не могла его видеть и продолжала настаивать на своем.

– Знаю, что вас манит идея привлечь этих людей в свою жизнь, Алекс. Они – ваша осязаемая связь с Лизой. Я это понимаю. Мы все это понимаем. Но переписка через нас – это защита для всех.

Алекс тихо вздохнул. Ее реакция была ожидаемой, она оценивала происходящее, исходя из обычной рабочей практики, хотя даже ей пришлось признать, что этот случай – далеко не типичный.

– Вы же сами сказали, что у нас все необычно. Что крайне редко случается, чтобы сразу все реципиенты вышли на связь, не говоря уже о том, чтобы поддерживать переписку.

– Вы правы. Это очень необычно, – согласилась Джиллиан.

– Так может быть, в этом случае нужно дать нам всем возможность решать, что делать дальше? Что самое страшное может случиться? Почему вы так беспокоитесь?

Долгое время ему казалось, что ее молчание означает отсутствие ответа. Когда же ответ последовал, он едва не пожалел об этом.

– Я боюсь, что рано или поздно кто-нибудь предложит вывести отношения на новый уровень. Вы должны понимать, что встреча реципиентов с семьей донора – очень щекотливая ситуация. Эти люди могут разочаровать вас. Вы можете разочаровать их. Вдруг вам покажется, что они недостойны дара, полученного от Лизы? Что тогда? Прошу вас, Алекс, хорошенько об этом подумайте. Ради себя и Коннора. Вам кажется, что вы знаете этих людей, что вы готовы с ними встретиться, но я не уверена, что вы понимаете, сколько боли это может вам причинить. По крайней мере, пообещайте мне подумать над этим.

Дать такое обещание было проще простого. С самого первого письма Молли он ни о чем другом и не думал. Потому что именно встреча с ней была для него самой желанной… нет, самой необходимой.

И теперь он собирался с ней встретиться.