Спустя полгода

– Честно, Молли, почти не заметно.

Я перестала наносить очередной слой пудры поверх тонального крема, скрывавшего шрам, торчавший из выреза джемпера наподобие антенны. Со вздохом я наклонилась поближе к пошедшему пятнами от старости зеркалу в учительском туалете. Освещение здесь всегда было резким, поэтому казалось, что любому, кто здесь оказался, срочно необходим длительный больничный, даже если ты только что с него вернулся, как я. В призрачном свете люминесцентных ламп багровый шрам никак не хотел прятаться.

– Не понимаю, что ты так беспокоишься? Это же знак победы. Ты должна носить его с гордостью.

Кира была права, и я определенно не стыдилась этого шрама, но он привлекал внимание даже совсем незнакомых людей, которые отваживались спрашивать, как я его получила. Разговаривать на эту тему мне было трудно до сих пор. Но, если я не собиралась до конца своих дней носить водолазки, это препятствие нужно было преодолеть. Может быть, следует упомянуть об этом на следующем сеансе у психотерапевта?

Я застегнула косметичку и обернулась к подруге и коллеге, которая едва ли имела основания хоть на секунду усомниться в собственной внешности. Лицу Киры позавидовали бы модели из журналов, а мужчины рисковали свернуть себе шею, когда она проходила мимо. Но, возможно, это было так же неудобно, как и притягивающий взгляды послеоперационный шрам.

– Я просто не хочу привлекать к нему внимание детей, – ответила я. – Не хочу их пугать.

Кира совершенно неэлегантно фыркнула, словно австралийская версия Мисс Пигги.

– Шутишь? Да у меня в классе половина детей считает тебя родственницей Железного Человека. Твоя репутация среди них взлетела до небес!

Я рассмеялась и, снова повернувшись к зеркалу, провела пальцем по середине грудины. Теперь припухлость исчезла, но шрам все еще ощущался на груди, словно клеймо.

Кончиками пальцев я ощущала сильный и устойчивый ритм нового сердца. Я бы даже могла услышать его биение, если бы по другую сторону гипсокартонной стены в котельной так громко не бормотал котел. Пересаженное сердце бьется быстрее и громче, чем родное. Посреди ночи в тишине моей спальни оно отстукивало ритм, который я не могла расшифровать. Вдруг ему не понравилось на новом месте или оно требует набить татуировку, что оно еще живо?

– И я не стала бы терять ни секунды на раздумья о том, что об этом может подумать твой будущий парень, – добавила Кира, ловко спрыгивая с узкого подоконника, на котором она сидела.

Если бы мои брови взлетели чуть выше, то скрылись бы под волосами.

– Вот уж о чем я даже и не думала.

– Хорошо, – сказала Кира, обнимая меня за плечи, чтобы подбодрить. – Потому что, поверь, с твоими данными этот шрам – последнее, на что будет смотреть любой из здешних парней.

Мои щеки залились розовым, что было заметно даже в мертвенном свете люминесцентных ламп.

Мы пошли по коридору к своим классам. Новизна ощущений от возможности поспевать за длинноногой Кирой еще не прошла. Это была одна из множества перемен, к которым я только начинала привыкать. В последнее время в моем шкафу рядом с винтажными платьями появились и спортивные костюмы, и они были там не только как дань моде. Том, годами умолявший меня походить с ним в спортзал, теперь еле узнал бы меня. Временами, глядя в зеркало и видя здоровое сияющее лицо без малейших следов серости, я и сама себя не узнавала.

– Ого! В этом полугодии ты явно решила поменять сразу все! – воскликнула Кира, вдруг остановившись у открытых дверей моего первого класса. – Куда подевалось то полотно с лесным пейзажем и милыми лисичками и кроликами, который ты всегда вывешивала в это время года?

Я проследила за ее взглядом и уперлась в заднюю стену кабинета, в этом году покрытую огромным полем из черного картона вместо лесной зелени, которую она явно ожидала увидеть. Она была права – вместо деревьев, тракторов и домашних животных там была целая галактика звезд и планет.

Безразлично пожав плечами, я постаралась не обращать внимания на тревожное ощущение, коловшее меня иголкой, потому что это новое увлечение было тайной и для меня самой.

– Не знаю. Мне просто захотелось попробовать что-то новое с этим классом.

Кира с любопытствующим видом посмотрела на меня, а потом широко улыбнулась.

– Ну, хорошо, что ты пробуешь что-то новое, – ответила она с неожиданно сильным акцентом. – Уверена, детям понравится.

Она снова посмотрела на композицию, над которой я несколько часов трудилась после уроков накануне, а потом, пожав плечами, пошла к себе в класс. Интересно, она сама заметила, что по пути напевала себе под нос мелодию из «Звездных войн»?

Я поставила машину на любимом месте на больничной стоянке – в самом дальнем углу, где она была полускрыта ветвями бузины. К июню, когда мне наконец разрешили водить самой, я уже привыкла, выходя после очередного приема, находить машину полузасыпанной цветками, похожими на конфетти.

За ходом времени я следила не по листам календаря, а по листьям на машине. В конце лета земля была усыпана листьями, хрустевшими под ногами, как кукурузные хлопья. Но сейчас, когда вступил в свои права октябрь, асфальт напоминал минное поле, усыпанное шипастыми зелеными кожурками конского каштана, возвышавшегося над бузиной, словно древний страж.

– Проблем с лекарствами против отторжения не было, Молли?

Я покачала головой. Лекарства, которые мне теперь придется принимать до конца жизни, были незначительной платой за возможность остаться в живых.

– И спите теперь лучше?

– Да, намного лучше, спасибо.

Доктор молча поставил галочку в форме, лежавшей перед ним, и перешел к следующему вопросу. Врачам врать не полагается, но я сделала это неосознанно. Наверное, мне не хотелось ни единого отрицательного момента в процессе выздоровления. Потому что с того самого мига, когда я проснулась в палате интенсивной терапии, мое выздоровление шло как по учебнику.

– Вы – просто образцовая модель для рекламы донорства органов, – радостно объявила кардиолог.

И все же биопсии, ЭКГ и результаты анализов крови рассказывали лишь половину истории.

Трудно было точно определить, когда начались сны и почему они пробуждали меня не меньше пары раз в неделю. Они не были похожи ни на один сон, виденный прежде, но я не могла сказать чем или почему, потому что мгновенно все забывала, стоило мне проснуться. Это были образы, цвета и звуки, соблазнительно танцевавшие на краю сознания в то мгновение, когда я открывала глаза, но они сразу же исчезали за завесой, непроницаемой для моего сознания.

Летом было хуже – их сила часто будила меня, и я лежала в кровати, тяжело дыша и обливаясь потом. Тихо, чтобы не потревожить маму, которая с неизменной ритмичностью похрапывала в гостевой комнате, я на цыпочках брела по дому и выходила в сад. Только прохладный ночной воздух, ласкавший кожу, постепенно вытеснял сон из моей головы. В прочитанных мной рассказах о пересадках сердца – а я прочитала их множество – не было ни единого пациента, столкнувшегося с подобными снами.

Даже крошечный городской садик вроде моего ночью был совсем не таким, как днем. Мне, сидевшей на деревянной скамейке и смотревшей в усыпанное звездами небо, он казался необычным и на удивление чужеродным. Это давало возможность ощутить единение с чем-то – может быть, с природой, – которого я никогда прежде не знала.

Мои ночные вылазки прекратились, когда стало слишком холодно для любования звездами по ночам, но сны продолжались.

Натриевые лампы, освещавшие больничную стоянку, еще не горели, когда я шла к машине, обходя ямы и лужи и кутаясь в пальто от промозглого холода. Все время, пока я была в больнице, шел дождь, и крыша и капот моей машины теперь были в изобилии усыпаны шипастыми оболочками конских каштанов. Я начала смахивать их в сторону, но в последний момент передумала. Их было множество – хватило бы почти всем детишкам из моего класса, и они могли бы сделать отличную композицию по природоведению.

После короткого и бесплодного поиска сумки в машине я подняла подол платья, собрав его в импровизированный мешок, и начала складывать в него каштаны. До нужного мне количества не хватило четырех штук, и я нырнула в тень своей машины, чтобы поискать недостающие. К моему разочарованию, их там не оказалось, но зато около полудюжины нашлось за машиной, стоявшей рядом с моей. Я присела и начала собирать их, когда вдруг меня ослепили белые огни в считаных сантиметрах перед носом. Доли секунды хватило понять, что это сигнал заднего хода. Сердце, пересаженное совсем недавно, екнуло так, словно силилось выскочить наружу. Пережить трансплантацию, чтобы тебя переехала машина на парковке, пока ты собираешь каштаны, было бы полной нелепостью.

Я вскочила так резко, что каштаны разлетелись во все стороны, и застучала по багажнику машины с такой силой, что заболели руки. Белые огни тут же сменились красными. Я услышала скрежет ручного тормоза, и тут же распахнулась дверь водителя.

– Господи! Вы целы?

Он был высокий, но в сумерках я больше ничего не могла разглядеть.

– Еще немного – и не была бы, – сказала я.

Выйдя из машины, я услышала, как мое новое сердце громко стучит после первой встречи с опасностью. Ну, во всяком случае, пока оно находится на моем попечении.

– Что за человек станет прятаться за припаркованной машиной на плохо освещенной стоянке?

Он был колючий, как плоды каштана, которые я только что уронила.

– Что за человек станет сдавать назад, даже не поглядев? – огрызнулась я.

– Я поглядел.

– Значит, недостаточно внимательно, – сказала я, направляясь к своей машине, и в этот момент на стоянке зажглись фонари.

По голосу определить возраст мужчины было невозможно, но теперь я увидела, что ему лет тридцать пять. Понять что-то еще было трудно, потому что его глаза скрывались за темными очками. «Пришло же кому-то в голову надеть темные очки осенним вечером», – проворчала я, пытаясь нащупать ручку дверцы.

– Кстати, а что вы там делали?

Может, из-за только что пережитого стресса, его голос прозвучал резко. Или он всегда был таким. Трудно сказать.

– Каштаны. Я собирала каштаны.

Он пристально посмотрел на меня как на сумасшедшую. Во всяком случае, мне так показалось. Потом, когда я уже была готова решить, что это самый отвратительный человек, которого я встречала в своей жизни, он вдруг удивил меня, снова спросив:

– С вами точно все в порядке?

– В полном. Спасибо.

Наш разговор становился все более отрывистым в том самом неестественном британском духе. Как будто мы только что вышли со съемок исторического фильма.

Он резко кивнул, а потом сел в свою машину, озадаченно качая головой. Он пробормотал всего одно слово, прежде чем резко захлопнуть дверцу. Я не могла сказать наверняка, но звучало оно больше похоже на «контуженая», чем на «каштаны».

Пристегиваясь ремнем, я продолжала кипятиться. Да, виновата была в основном я, но все же, если бы он не носил дурацкие черные очки в сумерках… Мысль оборвалась, когда фары осветили вывеску ближайшего из амбулаторных отделений, которую я раньше наверняка видела десятки раз, но просто никогда толком не замечала.

«Офтальмология».

Габаритные огни его машины уже скрылись вдали, поэтому у меня не было возможности извиниться перед ним, но, возможно, эти очки все же были не только данью моде.