Май 1999

Николь сидит на кухне у своей матери. Суд над Марком только что закончился – он длился всего неделю. В любом случае разбирать особо было нечего. Все произошло на глазах у свидетелей, и Марк не стал отрицать содеянного – по правде говоря, это было бы трудно сделать. За эти семь дней Николь похудела на пять килограммов, под глазами залегли глубокие темные круги, а тело покрылось красными пятнами от переживаний. К счастью, лицо оказалось нетронутым, и высокий ворот свитера помогает скрыть основное безобразие. Процесс, названный в прессе «Дело о несуществующей картине», привлек внимание нескольких журналистов, и Николь с горечью вспомнила желание, которое загадала когда-то на втором свидании с Марком: она хотела хотя бы раз в жизни оказаться в центре внимания. К счастью, в то же время разразился скандал с Ивом Годаром – врачом, который исчез в море вместе с двумя детьми во время прогулки на яхте, а позже нашли мертвой его жену. Эта история почти полностью затмила их дело. Иногда, чтобы изменить ход событий, достаточно сущей мелочи. И все же Николь оставалась настороже: а вдруг когда-нибудь журналисты решат снова поднять эту тему?

– Как ты себя чувствуешь? – спрашивает Жанна.

Николь поднимает голову. Она ждала этого три года – три года ее жизнь была как будто поставлена на паузу. Его приговор стал для нее освобождением.

– Устала.

Марку дали двадцать пять лет тюрьмы. Срок мог быть и больше, но судья признал у него частичную неспособность к осознанию своих действий. Марк по-прежнему убежден, что та картина действительно существует и что Жак был готов на все, лишь бы заполучить ее. До самого конца он погружался все глубже в свою паранойю, уверенный, что сарказм Жака – это на самом деле признание. Фраза «Ну конечно, эта картина висит у меня в гостиной…», произнесенная Жаком в день трагедии, для Марка имела совершенно иной смысл. На суде даже обсуждали, чем должно было закончиться это предложение – точкой или многоточием. Но в любом случае картины не было. Об этом уверенно заявили обе сестры. И Жанна тоже. Жанна особенно.

Все это было сарказмом – и только Марк его не понял. Расследование зашло в тупик. Адвокат выстроил защиту, опираясь на трудное детство. Марк, мол, всегда был «вторым» – сначала в семье, где отец предпочитал брата, потом в дружбе с Жаком – красивым, успешным, умным. Николь боялась, что защита затронет и ее – как «второй выбор». И хотя она знала, что никогда им не была, казалось, это не могло не броситься всем в глаза. К счастью, адвокат воздержался от этого. Он предпочел рассказать об обувном магазине – главном унижении в жизни Марка. Подростками Марк и Жак высмеивали отца Марка, повторяя каждый раз при выходе из магазина «Эта работа просто отстой». А потом сыну пришлось самому встать за прилавок. В то время как Жак…

«В то время как Жак…» – адвокат повторял эту незаконченную фразу, создавая тяжелый, но действенный эффект. На третий раз Клодин не выдержала и встала: «Не собираетесь ли вы нас убедить, что во всем виноват Жак»? Судья попросил ее сесть. Но ее реплика произвела впечатление на присяжных.

Адвокат продолжил. Он рассказал о том, как однажды Марк помогал отцу в магазине. Ему было лет десять. Вошла клиентка – мадам Брюне, постоянная покупательница. Страдая от избыточного веса, она очень быстро снашивала обувь и не могла ходить дальше собственной улицы. Марка попросили ей помочь: поддержать правую ногу, надеть ботинок, застегнуть пряжку. Потом повторить то же самое с левой ногой. Но на этот раз пряжка соскочила, и Марк, не выдержав тяжести, оказался прижат к полу, а мадам Брюне не могла поднять ногу, чтобы освободить его. Женщина закричала от возмущения, отец прибежал на шум, а через витрину Марк увидел Даниэля, школьного забияку, который умирал от смеха. В последующие недели Марк стал посмешищем всей школы. При встрече с ним каждый ученик делал вид, что задыхается. Насмешки прекратились только с наступлением летних каникул, но, вернувшись в школу, Марк все еще был убежден, что любой шепот, любой, даже самый тихий, смешок были направлены на него. Ему удалось избавиться от этой паранойи только к шестому классу.

– И это еще не всё! – воскликнул адвокат. – Это не всё. Знаете ли вы, что дружба между Марком и Жаком тоже началась с самого худшего – с унижения? Это потом музыка сблизила их, а поначалу Жак высмеивал Марка и на футбольном поле, запустил мяч прямо ему в лицо. Неделями, пересекаясь с Марком, он кричал: «Берегись мяча!» Нет, господа присяжные, детство Марка никак нельзя назвать счастливым, – закончил адвокат.

Было ли это правдой? Николь никогда не слышала этой истории, но никто не мог ее опровергнуть.

Марк был приговорен к двадцати пяти годам лишения свободы. Николь не знает, что она испытывает по этому поводу. Двадцать пять лет – это много. Но что будет, когда он выйдет? В 2021 году ей исполнится шестьдесят восемь, а ее дочери – двадцать девять.

Николь чешет предплечье – это нервная реакция на стресс, с которой она пытается бороться, но иногда не может сдержаться. Два года назад, в 1997-м, ей пришлось лечь в дом отдыха. Она оставила дочь на попечение Маризы, думая, что вернется через неделю, но это растянулось почти на три месяца. И до сих пор она чувствует за это ужасную вину. Теперь, с окончанием процесса, Николь надеется навсегда закрыть эту страницу.

Она пригубливает чай, который приготовила мать.

– Тебе нужно поговорить с девочкой… – говорит Жанна.

Николь резко выпрямляется как пружина. С каменным лицом и ровным голосом она отвечает:

– Я не собираюсь этого делать, мама.

– Но как же так! Ты не можешь ей не сказать! – возражает мать.

– Очень даже могу. Как ты думаешь, каково расти ребенку, если ему сказать, что его отец сидит в тюрьме за убийство?

– А каково ему расти, если от него скрывают правду?

– Лучше. Безусловно, лучше.

– Она все равно когда-нибудь узнает, и тогда будет еще хуже!

– Прекрати со своими «хуже»! Самое худшее – это то, что происходит прямо здесь и сейчас, мама, понимаешь? Что еще может быть хуже, скажи мне. Ее отец умер, когда ей было четыре года. И точка. Больше нечего добавить. Нужно только предъявить ей доказательства, что все это правда.

– И как ты собираешься это сделать?

Николь пожимает плечами.

– Дам ей почитать газетную статью, которая ее убедит. Ей всего семь лет. Если я скажу, что речь идет о ее отце, она мне поверит.

– А потом? Вдруг она наткнется на старую газетную публикацию?

– Вот поэтому у нее теперь моя фамилия и другое имя.

– Мне кажется, ты тоже сходишь с ума, Николь.

– Я прекрасно знаю, что делаю. Если тебе трудно называть ее Александрой, зови просто Алекс. Уже три года я прошу тебя только об одном, мама. Алекс вместо Аликс, это ведь не так сложно, правда? Это единственный способ защитить твою внучку.