Февраль 1941

Однажды вечером кузины вышли прогуляться, пока не настал комендантский час. Завернув за угол, Жанна замечает Гюстава.

– Смотри, – говорит она. – Это он.

– Кто – он?

– Гюстав.

– А, – отвечает Сюзанна, явно разочарованная.

– Что? – спрашивает Жанна.

– Да ничего. Просто его нельзя назвать уродом. А это очень неудобно.

– Он может быть кем угодно. Я слишком зла, чтобы видеть в нем хоть что-то хорошее.

– Злость – плохой признак.

Жанна не понимает, что еще она может чувствовать. Он уверял ее, что влюблен, а когда она забеременела, у него хватило наглости заявить, что отцом может быть кто угодно, будто она какая-то распутная девка. А потом просто исчез. Жанна злится, ненавидит его и даже желает, чтобы с ним случилось что-нибудь ужасное.

– Пошли, проследим за ним! – решительно говорит Сюзанна, хватая Жанну за руку.

Гюстав идет к бару на углу улицы. Без малейших колебаний, хотя уже стемнело и вот-вот начнется комендантский час, он толкает входную дверь. С того места, где стоят Сюзанна и Жанна, видно, что бар битком набит мужчинами, в основном в немецкой форме. Контраст между теплым светом, шумным весельем внутри и ледяным холодом улицы поражает. Не говоря уж о роскоши, царящей на столах. Сквозь запотевшие стекла и крупные капли дождя, начинающие стекать по ним, Жанна различает на прилавке целый окорок.

– Сюзанна, мы не можем здесь оставаться. Если нас поймают на улице в такое время…

– Подожди, я хочу понять, как твой Гюстав оказался там.

– Никакой он не мой!

– Ты только посмотри, среди немецких солдат он как рыба в воде.

– Я же говорила, он гнусный тип.

В этот момент внутри почти незаметно начинается движение, и группа мужчин, в том числе Гюстав, направляется к выходу. Сюзанна и Жанна съеживаются, насколько это возможно, и прижимаются к стене. Их прикрывает большой контейнер, но если кому-то из солдат придет в голову глянуть в их сторону, их обязательно заметят.

Пожилой офицер кладет Гюставу руку на плечо и громко хохочет:

– Mein lieber Gustave[14], хорошо бы вам взяться за этот портрет как можно скорее. Вы же знаете, наш Фюрер не любит ждать.

– Конечно!

– Мы доставим краски и материалы, которые вы заказали, по вашему адресу к концу недели. Скажем, в пятницу. Вы будете дома?

– Непременно.

Гюстав уже собирается уходить, но вдруг останавливается. Он медленно поворачивает голову к офицеру.

– Мне тут кое-что пришло в голову. Знаете, у нас есть консьержка, мадам Боннель. А еще несколько месяцев назад ее фамилия была Фестенберг. Странно, не правда ли?

На лице немецкого офицера появляется улыбка.

– И в самом деле, – отвечает он. – Но я уже неплохо знаком с этим маленьким фокусом. Спасибо, Гюстав. В таком случае мы сначала заглянем на первый этаж.

Мужчины расходятся, а две кузины по-прежнему не шевелятся. Жанна не может прийти в себя. Она знала, что Гюстав подлец, но не представляла, что он способен на такое. Сотрудничать с немцами. Хуже того – доносить. Как она могла влюбиться в подобного мерзавца?

– Уже поздно, я ничем не смогу помочь этой женщине, – шепчет Сюзанна, уставившись в пустоту. – Даже если я предупрежу наших, они не успеют вывезти ее за такое короткое время.

Они идут рядом по парижским улицам, и Жанна первая нарушает молчание:

– То, что он сделал со мной, он продолжает делать с другими. Он использует людей. Разрушает жизни. Идет по головам. Так продолжаться не может.

– Что ты предлагаешь?

– Ты помнишь карандашный портрет, который он написал с меня?

– Тот, что висит в твоей комнате?

– Да. Еще у меня есть записка, написанная его рукой: «Спасибо» и подпись. О!

Жанна останавливается.

– Что? Что случилось?

– У меня есть еще и фото на документы.

Сюзанна думает. Жанна знает: время работает против них. Одно их присутствие на улице в такое время – уже риск. Но в этот момент Жанна предпочла бы умереть, чем ничего не сделать. Она снова спрашивает:

– Думаешь, мы можем…?

– Ладно, ты права, – резко говорит Сюзанна. – Мы сделаем это, и прямо сейчас.

* * *

Когда Сюзанна проскальзывает в подъезд дома на улице Риволи, консьержки уже нет. Накануне, несмотря на позднее время и комендантский час, две кузины тайком пробрались в комнатку мадам Фестенберг на первом этаже и настоятельно посоветовали ей бежать. Старушка долго отказывалась покидать свой дом. «Я ни в чем не виновата», – повторяла она в полусне, пока девушки торопливо собирали ей небольшой чемодан.

Теперь дверь ее комнаты, похоже, была выбита, и никто даже не попытался ее прикрыть. Сюзанна заглядывает внутрь. Стопка газет опрокинута, ящики вывернуты, чайный сервиз разбит вдребезги. Часть этого печального зрелища – результат обыска в поисках компрометирующих документов, но остальное – просто проявление бессмысленной жестокости.

Сюзанна не задерживается, у нее есть конкретная задача, ради которой она идет на большой риск. Накануне, покинув комнату мадам Фестенберг, она зашла к Эмилю, молодому красильщику, увлеченному химией, который поставил себе задачу: научиться выводить все мыслимые и немыслимые пятна. Ради этой цели он перечитал все доступные книги по химии. Проводя опыты, он обнаружил, что смесь дистиллированной воды, тиосульфата натрия и процеженного лимонного сока дает раствор, способный удалить синие чернила марки Waterman, которые чаще всего используют в мэрии. Он рассказал об этом одному своему клиенту, который пролил немного чернил на рубашку. Тот оказался членом группы сопротивления, в которую входила и Сюзанна. С тех пор днем Эмиль работает красильщиком, а ночью подделывает документы.

На этот раз просьба Сюзанны была необычной. Нужно было не заменить еврейскую фамилию – Леви, Саломон или Бенаму – на французскую Дюпон, а сделать наоборот. Гюстав Малле должен был стать Габриэлем Мельхером. Эмилю нужно было стереть, переписать и как можно лучше скопировать подпись Гюстава: букву Г, затем неразборчиво фамилию на букву М, которая вполне могла бы сойти и за «Мельхер». У него как раз оказалось под рукой удостоверение личности, на котором стоял красный штамп со словом «Еврей».

– Надеюсь, он этого заслуживает, – пробормотал Эмиль, протягивая фальшивый документ.

– Ты даже не представляешь насколько, – ответила Сюзанна.

И вот она стоит перед дверью квартиры – той самой, в которую можно попасть с черной лестницы, как ей подсказала Жанна. Она три раза стучит и задерживает дыхание. Несколько секунд ей кажется, что она не справится. Но она думает о Жанне, о мадам Фестенберг и обо всех будущих возможных жертвах этого человека, которому плевать на чужие жизни. Вдалеке слышатся шаги, и дверь открывается.

– Добрый день, месье. Я Симона Дюбуа, работаю секретаршей в национальной полиции. Сегодня утром вашу консьержку, мадам Фестенберг, арестовали и… в ходе обыска у нее в комнате мои коллеги нашли вот это, – она протягивает удостоверение личности.

Гюстав наклоняет лицо к бумаге и тут же бледнеет.

– Какая чушь! Это не я!

– Но это ваша фотография? И, кажется, это ваша подпись.

– Я… я не понимаю… Это невозможно…

– Послушайте, я большая поклонница вашего творчества и не могу допустить, чтобы с вами что-то случилось. Отчет уже почти готов, он будет передан немцам, и полиция может появиться в любую минуту с официальным ордером. Лично у меня никаких претензий к евреям нет, я просто выполняю свою работу. Но этим утром, когда я услышала ваше имя, я подумала, что должна предупредить вас, чтобы вы, возможно, смогли… ну, уехать куда-нибудь, если у вас есть такая возможность…

– Я не еврей! – перебивает он ее. – Это заговор!

Сюзанна хмурит брови и прячет удостоверение за вырез своего платья.

– Как вам угодно. Мой обеденный перерыв скоро заканчивается, и меня вообще не должно здесь быть. До свидания, месье.

Сюзанна разворачивается и, не оглядываясь, исчезает на лестнице. Завернув за угол, она прижимается спиной к стене дома и чувствует, как ее трясет. В их плане есть слабые места, и неизвестно, сработает ли он. Больше всего она боится, что все обернется против нее и навредит их группе и тем действиям, которые они проводят в более широком масштабе. Но она не могла поступить иначе: ничто не вызывало у нее большего отвращения, чем доносительство.

Полчаса спустя Гюстав выходит из дома с чемоданом в руках. Даже оттуда, где стоит Сюзанна, видно по его глазам, что он напуган и что он больше никогда не будет спокоен.

Она не сразу замечает, что при ней уже нет поддельного удостоверения.