Октябрь 1940
Решили, что звонить будет Сюзанна. Уже несколько месяцев ей не дает покоя мысль стать радиоведущей, поэтому она тренируется говорить, пробует разные интонации, разыгрывает роли перед зеркалом. Для нее этот звонок как собеседование при найме на работу, и Жанна должна признать: у кузины неплохо получается.
Уверенным голосом она рассказывает о синей коляске, перевернутой в давке, о людях, обезумевших и топтавших все на своем пути. О младенце, которого она в последнюю секунду подхватила и унесла подальше от этого ада. Она говорит, что коляски, конечно, больше нет, и на другом конце провода повторяют: «Конечно!» Малышка Даниэль хорошо подросла, но, естественно, из-за нехватки еды не так, как должна была… К счастью, она сама все еще кормит грудью свою годовалую дочь, но на двоих детей, да при том, что ее саму грызет изнутри голод, молока часто не хватает, понимаете? И на другом конце провода ее понимали. Но ребенок здоров, и это главное.
Договорились встретиться: Сюзанна говорит, что пошлет племянницу, чтобы передать девочку, потому что сама не в силах будет пережить расставание. Она слишком привязалась к малышке…
Ясно, да, хорошо.
Хорошо, да, ясно.
Все хорошо, все ясно.
Но как только она кладет трубку, Сюзанна понимает: Жанне ничего не ясно и совсем не хорошо.
Жанна сидит на скамейке в саду Тюильри, рядом с мраморной статуей под названием «Человек и его страдание». Под пальто у нее греется младенец, которому еще нет и двух месяцев. Через несколько минут ей придется притворяться, что ему четыре месяца. Но, по правде говоря, Жанна даже не думает об этом. Уже неделю она пытается заглушить свои мысли и погрузить сердце в зимнюю спячку.
Чтобы максимально соответствовать описанию, данному по радио, Жанне пришлось приложить тлеющий окурок к тыльной стороне правой руки малышки. Когда она услышала тот крик, не похожий ни на один из прежних, когда она поняла, что нанесла дочери первую боль из длинного списка грядущих, что-то в ней сломалось. С тех пор Жанна ничего не чувствует.
Ее правая нога нервно дергается, она поворачивает голову то в одну сторону, то в другую, оглядывается. Женщина будет с минуты на минуту – повторяет она себе. Она придет, а потом уйдет, и все закончится. Всего этого никогда не было.
Вдруг она вспоминает о Гюставе. Она понимает, что со времени родов ни разу о нем не думала. Она выполняла все необходимые действия механически, не позволяя себе ни сожалений, ни раздумий. Теперь, в прохладе октября, когда ей предстоит эта разлука, Жанна чувствует гнев.
Печаль ушла, и она просто думает о том, что он обязан за это заплатить.
Неожиданно перед ней возникает женщина. Машинально Жанна смотрит на ее обувь – она знает, что именно в ней отражается статус женщины. Есть те, кто ходит пешком, снашивает, чинит обувку, и есть те, кто наряжается и подбирает туфли к одежде. Увидев аккуратный бантик из марказита на лакированных, с замшевыми вставками, туфлях и небольшой квадратный каблук в идеальном состоянии, Жанна сразу понимает: она приняла правильное решение. У ее дочери будет жизнь, которую она сама никогда бы не смогла ей обеспечить.
Почти без пауз, захлебываясь слезами, женщина рассказывает, что ей позвонили с радио, когда она была уже далеко от Парижа, но, к «счастью», все еще в оккупированной зоне. Говорит, что в тот день, когда потеряла дочку, она так и не смогла решиться сесть в поезд. Два дня бродила в районе вокзала, пока слухи о приближении немцев не стали настолько пугающими, что она запаниковала. Ее отец погиб в Великую войну, как-то некрасиво – не на поле боя, а от выстрела в спину, вдали от фронта. После потери дочери у нее начался психоз, не проходило ни одной ночи без кошмарных снов. Поэтому она решила укрыть двоих других детей у двоюродной тетки в Этампе. Сначала они ехали на повозке, затем шли пешком, стертыми в кровь ногами – и с разбитым сердцем. А потом была эта радиопередача, ей повезло, что ее объявление прозвучало в эфире, и, наконец, этот долгожданный звонок. И она снова преодолела все эти километры обратно, на этот раз в одиночку.
Женщина больше ничего не говорит и смотрит на нее. Жанна вспоминает, что она здесь не для разговоров, и медленно расстегивает пальто, чтобы передать ей Даниэль. Женщина прижимает обе руки ко рту, все ее тело содрогается. На мгновение Жанна боится, что она сейчас упадет в обморок.
– Она такая… такая маленькая. Я и забыла… это так ужасно, что мы не помним, – говорит она сквозь рыдания.
Жанна не дает ей продолжить. Она напоминает, что она всего лишь племянница женщины, приютившей ребенка. Она просто посредница. На самом деле она почти ничего не знает. Она не может ответить на вопросы. Женщина это понимает, но не может удержаться хотя бы от одного: «Она много плакала?» Жанна отвечает, что не знает, ее там не было, это все ее тетя…
Осторожно она отрывает Даниэль от груди и передает ее женщине, которая рыдает в голос. Жанна же не чувствует ничего. Ей кажется, что она находится где-то наверху и наблюдает за сценой как зрительница.
– Я и не помню, что она была такой маленькой, – снова произносит женщина, задыхаясь от слез.
Но она не сомневается ни на секунду. Жанна опять вспоминает солдата с амнезией из Родеза и задается вопросом: а если бы ребенку был год, заметила бы та разницу? Ей хочется поскорее уйти, но женщина хватает ее за руку.
– Подождите. Вот, возьмите, – говорит она и протягивает ей кулек с печеньем. – В нынешние трудные времена я не могу отблагодарить вас как следует.
Жанна берет кулек обеими руками, но… дальше она уже почти ничего не помнит. Она просто шла куда-то, около часа бродила по улицам безо всякой цели, но не вернулась в свою комнату. Она смотрела на свои ноги, на потрепанную кожу ботинок, на их подошву, которую еще задолго до войны чинила ее мать. Она даже прибила снизу гвоздями куски шины, чтобы обувь не изнашивались слишком быстро. Когда Жанна приехала в Париж, она их сразу оторвала.
И снова она говорит себе, что приняла правильное решение.
Но в первый раз почти за год она не чувствует, как рядом с ее сердцем бьется второе. От этой мысли она чуть не лишается чувств. Чтобы не упасть, Жанна продолжает идти. Ноги приводят ее к входу в музей Жё-де-Пом. Она не была здесь два месяца, и наверняка ее место давно занято кем-то другим. Но сейчас она об этом не думает. Она идет прямо к кабинету Розы и, даже не подумав постучать, открывает дверь. Роза сидит, уткнувшись лицом в ладони, локти опираются на кипу бумаг.
– Я могу вернуться к работе? – спрашивает Жанна.
Роза удивлена, ей требуется несколько секунд, чтобы прийти в себя. Со всем, что творилось вокруг, ей было не до того, чтобы увольнять Жанну и искать на ее место кого-то другого. По правде сказать, у нее и сейчас нет ни сил, ни времени заниматься этим, но она видит бледное, усталое лицо Жанны, ее истощенную фигуру, и ее охватывает тревога.
– Конечно, Жанна. Но…
Она встает, обходит ее и закрывает дверь.
– Я должна тебе кое-что сказать, – продолжает она вполголоса. – Существует организация, занимающаяся грабежом культурных ценностей на оккупированных нацистской Германией территориях. Естественно, Франция входит в их число. Эта организация называется Einsatzstab Reichsleiter Rosenberg[13], но ее также называют ERR. И именно ERR решило, что сортировку они будут проводить здесь, в Жё-де-Пом.
– Какую сортировку? – удивляется Жанна. – Я думала, что все необходимое уже сделано.
Роза улыбается. Определенно, она не ошиблась в этой девушке.
– Действительно, Жак Жожар сделал все необходимое. И это очень хорошо, потому что с 1 июля все содержимое музеев Парижа и провинции перешло под немецкий контроль.
Роза молчит некоторое время, затем продолжает:
– Но теперь немцы начали конфисковывать культурные ценности у частных лиц, в первую очередь у евреев и политических противников. Это сотни, возможно, даже тысячи украденных произведений искусства. Их собирают, сортируют, а затем отправляют в Германию.
Жанна молчит. Накануне Сюзанна вбежала в ее комнату с радиоприемником в руках:
– Он это сказал, этот подонок! – воскликнула она и поспешно включила аппарат. – «Сегодня я вступаю на путь сотрудничества», – повторила она для кузины. – Маршал Петен – коллаборант и предатель!
Сюзанна все больше одержима немцами и тем, что происходит во Франции. Она даже подружилась с Эжени, старушкой с первого этажа, которая застала ее за тем, что она доставала красный шарф из комода хозяйки. Сюзанна хотела надеть одежду в цветах французского флага в знак сопротивления, но у нее были только белые и синие вещи. С того дня между двумя женщинами установилась крепкая связь, вечерами они подолгу беседуют при свечах. Эжени сначала думала уморить себя голодом, лишь бы не терпеть оккупацию, которую она считала невыносимым унижением, но благодаря Сюзанне к ней вернулась надежда.
– Я прошу тебя быть очень осторожной, – продолжает Роза. – Ты меня слушаешь, Жанна? Ты будешь сталкиваться здесь с немцами. Нужно вести себя как можно незаметнее. Знай: они не ограничиваются грабежом наших музеев. Для них стало навязчивой идеей уничтожить всю нашу культуру.