Июнь – август 1940

«Странная война» закончилась в начале мая 1940-го. Немцы начали наступление на Голландию, Бельгию, Люксембург, а затем двинулись на Арденны, прорвав по пути неприступную линию Мажино.

3 июня на Париж и его пригороды упали первые бомбы. Но Жанне на это наплевать, пусть хоть весь мир рухнет, ее это не касается. Уже несколько недель ее разбитое сердце делает ее невосприимчивой к панике, охватившей улицы столицы. Ей и в голову не приходит бежать, как это делают миллионы парижан, которые рвутся за Луару, чтобы укрыться как можно дальше – там, куда довезет бак бензина, телега, велосипед или донесут ноги.

Жанна была свидетельницей ужасных сцен давки. Она помнит одну женщину – чей муж, вероятно, ушел на фронт, – которая пыталась бежать с тремя детьми. Старшему не было и четырех лет, а младший выглядел так, будто родился накануне. На мгновение, пока женщина пыталась собрать вместе коляску и чемоданы, она потеряла из виду одного из них – маленькую девочку, которая едва умела ходить. Вокруг толпа двигалась напролом. В людях было что-то звериное, пугающее. Казалось, общественные устои рухнули в одну секунду. Никто не обращал внимания на ребенка у себя под ногами, и Жанна похолодела от мысли, что могло бы случиться, не успей она вовремя подхватить девочку и вернуть ее матери.

Взгляд этой женщины пронзил Жанну. Она увидела в нем то, чего не находила в глазах собственной матери в день своего отъезда: любовь, смешанную с отчаянием при одной лишь мысли об утере ребенка.

Тем не менее женщина не плакала. Она была на грани изнеможения, но не могла себе позволить сломиться. Как иначе? Ведь ей предстояло пройти километры пути, а она еще не сделала и шага.

Она несколько секунд держала руки Жанны в своих, затем поблагодарила ее, глядя прямо в глаза, и ушла. Ощущение ее холодных пальцев не отпускало Жанну в течение долгих минут.

За десять дней Париж почти полностью обезлюдел. Жалюзи магазинов опустились и больше не поднимались. Несмотря на солнце, над столицей словно повисла бесконечная ночь. Ни пекарей, ни бакалейщиков, ни аптекарей. Приходилось проходить километры, чтобы найти работающую лавку. Даже правительство сбежало, чем вызвало очередную волну исхода.

Жанна могла бы поехать к своим родным, но это выше ее сил. При одной мысли об этом в голове всплывают два слова: «Лучше умереть».

Хоть она и находится на шестом месяце беременности, живота почти не видно. Она как может переделывает свою одежду: распускает швы, отрезает куски ткани в одном месте и добавляет их в другое. Она старается на будущее, потому что пока в этом нет необходимости. Ребенок, как будто по ее желанию, настолько незаметен, что если бы не толчки время от времени, впору было бы усомниться, что он вообще существует.

Тем более что уже три недели как прекратилась утренняя тошнота. Жанна не совсем понимает, что именно вызывало у нее рвоту последние пять месяцев – беременность или окружающий мир.

В конце концов, нужно было вести себя осторожнее. Это нашептывал ей тонкий голосок в голове, и она не знала точно, кому он принадлежит. Может быть, ее матери. Может быть, обществу. А может, тому священнику, перед которым она исповедовалась. Но она была почти уверена, что это не ее голос, потому что она знает, что как ни крути, ребенка они зачинали вдвоем.

Конечно, ей приходила в голову мысль найти кого-нибудь, кто помог бы ей избавиться от того, что росло в ней. Но инстинкт диктовал ей, что нельзя никому доверять. Когда она поняла, что беременна, Жанна заварила несколько цветков пижмы и выпила отвар залпом – ей казалось, будто она где-то слышала: пижма помогает решать «женские проблемы». Следующие несколько минут ее выворачивало наизнанку, и потом, в течение дня, еще несколько раз. Под конец дня, думая о том, что он может быть последним в жизни, донельзя измотанная девушка смирилась. У нее родится ребенок, которого она не может оставить. Но пока лучше было об этом не думать. Не думать. Не думать.

Именно поэтому, помимо всего прочего, Жанна продолжает ходить на работу. Она шагает по пустым бульварам и тонет в тишине города. В музей больше никто не ходит, но она продолжает выполнять свои обязанности, как автомат. Она встречает одну лишь Розу, которая с озабоченным видом советует ей, чтобы она шла домой или даже бежала из города. Но девушка не слушает, а у Розы нет времени на уговоры. Жанна решила: она сбежит в тот день, когда сбежит ее начальница. А до тех пор – незачем.

13 июня Париж объявляют «открытым городом», а уже на следующий день немецкие солдаты входят в столицу. Сначала Жанна видит, как они шагают по улицам, затем замечает большие красные штандарты со свастикой, водруженные на парижских зданиях. Мэрия, Триумфальная арка, Эйфелева башня. Они пометили свою территорию. Жанна одновременно удивлена и обеспокоена тем, что не испытывает ничего особенного. Перед ней стоят вооруженные мужчины, но она не боится. Она просто думает, что впервые в жизни видит немцев и что эти люди мало чем отличаются от французов. Тем не менее она ненавидит этих чужеземцев, потому что так принято. Ее дед был взят в плен во время Великой войны и, хотя он вернулся живым, до конца своих дней не произнес практически ни слова. Она всегда слышала от бабушки: «Это всё немцы виноваты», и если поначалу эта фраза имела отношение к состоянию ее мужа, то со временем она стала применяться вообще к любому несчастному событию. Жанна даже некоторое время думала, что это устойчивое выражение, которое, как и другие такие же, не связано с реальным смыслом слов. «Когда рак на горе свистнет», «обвести вокруг пальца» или «это всё немцы виноваты».

Однажды Жанна застала Розу за разговором с каким-то человеком в ее кабинете. Несмотря на то, что случилось в прошлый раз, когда она подслушивала за дверью, она снова не может удержаться, услышав имя Гюстава.

– Надо спрятать картину Гюстава Малле в безопасное место. Поверь мне, Жак, у этого молодого человека огромный талант. Когда война закончится и мир снова обретет рассудок, его имя будет стоять в одном ряду с великими художниками нашего времени.

– Роза, ты же знаешь, что сейчас слишком поздно. Немцы уже здесь, как ты собираешься по-тихому вывезти эту картину? Нет, это невозможно. Мы не можем рисковать всем, что было сделано за эти годы, ради одного парня, каким бы талантливым он ни был.

– Я знаю, но…

– Роза, будь благоразумна! Ты видела, что творится на улицах? Ты вообще выходила?

– Ты об этом пожалеешь, Жак.

– Может быть. Но в военное время я предпочитаю сожалеть, а не раскаиваться.

* * *

17 июня в 12:20, когда Жанна уже собиралась идти на работу, в ее комнату врывается Сюзанна с радиоприемником в руках. Жанна даже не успевает спросить, где она его взяла, как та восклицает:

– Война закончилась! Петен призывает прекратить боевые действия!

Жанне хочется спросить: «Это какие же такие боевые действия?» – но она сдерживается. Уже несколько месяцев все твердят, что это война без стрельбы, но потом случилась «битва за Францию» – суть которой она, кстати, не очень хорошо поняла, – и результат налицо. Немцы в городе, а французы бежали на юг.

Сюзанна повторяет слова маршала, прозвучавшие секунду назад, на тот случай, если Жанна недослышала:

– «С тяжелым сердцем я говорю вам сегодня, что нужно прекратить боевые действия». Хозяйка считает, что это позор, – продолжает она.

Жанна пожимает плечами. Конечно, хозяйке легко рассуждать из своего загородного дома в Перигоре. Оттуда видно не очень много сражений.

– Откуда ты знаешь, что думает хозяйка? – спрашивает Жанна.

– Я слышала ее телефонный разговор с матерью, которая осталась здесь, в Париже. А поскольку ей приходится кричать в трубку, чтобы мать ее услышала…

Жанна даже не заметила, что пожилая дама все еще живет на первом этаже.

– Я захожу к ней, помогаю, и мы болтаем. Поскольку она ничего не слышит, она разрешила мне взять этот радиоприемник из кабинета хозяина. Я только должна пересказывать ей основные новости.

– Тебе стоит… Ай!

– Почему ты сказала «Ай»? – спрашивает Сюзанна.

Жанна выпрямляется. Она не хочет говорить, что только что получила от ребенка толчок в ребра. С самого начала беременности она старается держаться подальше от кузины. Во-первых, потому что та говорила, что не стоит плакать из-за идиота вроде Гюстава, а во-вторых, потому что Жанна предпочитает, чтобы никто не знал о ее положении. Однажды ее учительница в школе сказала ей: «Выдавать чужой секрет – это предательство, выдавать свой – глупость». С тех пор Жанна всё держит при себе.

– Судорога, – объясняет она, потирая правую икру.

Сюзанна смотрит на нее, нахмурив брови.

– Последние месяцы ты какая-то странная.

– Мне было грустно. Теперь уже лучше.

Не похоже, что Сюзанну это убедило, но у нее нет времени на разговоры. Жанна напоминает ей, что пора на работу.

– Будь осторожна. С виду они, может, и нормальные, но доверять немцам нельзя.

На следующий день Сюзанна вновь врывается в комнату Жанны, теперь уже с газетой в руках.

– Смотри! – Она тычет листы ей прямо под нос.

– Ну и что? Что случилось?

– Это официальная версия речи Петена, той самой, что мы вчера слышали по радио. Она опубликована в прессе!

– Хорошо, и что?

– Он изменил свою речь! – восклицает Сюзанна и начинает читать: «С болью в сердце я говорю вам сегодня, что нужно ПОПЫТАТЬСЯ прекратить боевые действия». Он вставил слово «попытаться»!

Жанна не понимает, в чем дело. Прекратить или попытаться прекратить – какая, в сущности, разница?

– Знаешь, что я тебе я скажу? – подводит итог Сюзанна. – Я ему не доверяю. С сегодняшнего дня я буду с подозрением относиться ко всем его заявлениям.

* * *

Дни идут, а с ними уходит и июнь. Теперь стены столицы заклеены плакатами. На них красивый, высокий, крепкий мужчина в форме вермахта держит на руках улыбающегося мальчика, который кусает бутерброд. Рядом стоят две девочки, они смотрят на солдата одновременно с опаской и восхищением. Надпись гласит: «Брошенные правительством жители, доверьтесь немецкому солдату».

Однажды Жанна замечает, что на одном из плакатов появилась приписка углем: «Еще чего».

Многие парижане вернулись, и может показаться, что жизнь возобновилась с того самого места, на котором остановилась. Но на самом деле все изменилось: топлива больше ни у кого нет, поэтому все пересели на велосипеды; с каждым днем все труднее достать еду, введен комендантский час, блокпосты мешают свободно передвигаться по городу. А главное – богатые так и не вернулись в столицу. Например, хозяева дома, где живет Жанна, остались в своем загородном доме по ту сторону разделительной линии. Поэтому радиоприемник остается у Сюзанны, и она слушает его каждый вечер, пока не засыпает. На следующий день Жанна выслушивает от нее краткий обзор новостей.

– В этом году не было 14 июля[12], – сообщает Сюзанна, лежа на полу в маленькой комнате своей кузины.

Жанна, погруженная в свои мысли, на мгновение думает, что календарь перескочил с 13-го на 15-е число, и это ее почти не удивляет. В конце концов, перевели же часы на берлинское время. С начала немецкой оккупации принята куча всяких странных решений.

– Представляешь? – продолжает Сюзанна. – Сегодня 3 августа. Уже 3 августа, а я только сейчас заметила, что не было 14 июля.

Сюзанна садится и внимательно смотрит на Жанну.

– Сколько всего мы так не замечаем? – спрашивает она с беспокойством.

* * *

Однажды августовской ночью Жанна просыпается около двух часов. Она чувствует, как ее живот напрягается в течение нескольких секунд, потом расслабляется. Сначала это ощущение не очень болезненное, но когда оно повторяется, Жанне кажется, что ее легкие сжимаются, и ей трудно дышать. Она встает, делает несколько шагов по комнате, затем садится и делает глубокий вдох. Она уже видела нечто подобное – при отёле коров. Она наблюдала, как меняется тело животных, а вместе с тем и их поведение. Коровы начинают ходить по кругу, а затем уходят в сторону, чтобы страдать вдали от стада. Поэтому, когда ее живот снова сжимается и она чувствует внизу тянущую боль, отдающую электрическим разрядом в поясницу, Жанна понимает, что это значит. У нее начались роды.

Жанна старается сохранять спокойствие. Это будет больно и долго, но она готова. Несколько последних недель она собирала белье, тряпки, в которые она сможет впиваться зубами, чтобы заглушать крики. Она приготовила таз, который наполнит горячей водой в нужный момент. А еще на свои сбережения она купила маленькую распашонку. Она не знает, когда сможет позволить себе купить еще одну, поэтому выбрала размер побольше. Ей придется прослужить долго. Но с наступлением холодов нужно будет что-то придумать.

Схватки становятся все чаще и болезненнее. Жанна знает, что будет гораздо хуже, чем она себе представляет, поэтому держится. По крайней мере, кое-что она от матери унаследовала – пессимизм и упорство.

Пять часов спустя Жанна уже хочет выпрыгнуть из окна. Ей хочется, чтобы из ее утробы вырвали этого ребенка, чтобы ее освободили от него раз и навсегда. Одна она не справится – это ясно, она переоценила свои силы. Нужно позвать Сюзанну, все ей рассказать и попросить избавить ее от этого ада. Капли пота стекают по ее лицу. У нее нет сил открыть глаза, ее тело вот-вот откажет. Накатывает новая волна боли, и Жанне кажется, что ее таз загорается. Она тут же хватает кухонное полотенце, чтобы не закричать. Когда схватка проходит, она знает: у нее есть меньше тридцати секунд, чтобы добраться до двери и позвать Сюзанну, прежде чем боль снова свалит ее с ног. Но новая схватка уже начинается, а вместе с ней – непреодолимый рефлекс – потуги. И стоя на коленях в своей комнате, Жанна изо всех сил тужится.

Десять минут спустя она подхватывает маленькое скользкое тельце между ног и прижимает его к груди. Ребенок кричит один раз – громким, хриплым криком – и потом уже не плачет. В последнем порыве Жанна перерезает пуповину, которая не сразу поддается – скользит под ножницами. Все. Все кончено. Этот ребенок больше не часть нее самой, и она испытывает некое парадоксальное облегчение. Ей больше не придется прятать от взглядов окружающих свой живот, который, впрочем, так и не стал по-настоящему заметным. Она не подозревает, что впереди ее ждет гораздо более тяжкое испытание.

Она вздыхает и наконец расслабляется. Ей еще предстоит вытолкнуть плаценту, хоть она и не знает, как это сделать. У коров это иногда занимает несколько часов. Но у Жанны нет времени об этом думать, ее накрывают новые схватки, и она инстинктивно тужится. На этот раз точно все, думает она.

На самом деле все только начиналось.

* * *

Три дня Жанна не выходит из своей комнаты. В основном она плачет и кормит эту маленькую девочку, которая все время хочет есть. Жанна тоже хочет есть. Но что делать? Она чувствует себя в ловушке и на пределе сил.

На четвертый день кто-то стучит в ее дверь.

– Жанна… это я, – шепчет Сюзанна.

– Я… мне нехорошо. Я немного отдохну. Завтра выйду, – отвечает Жанна, надеясь, что Сюзанна уйдет.

Но Сюзанна не уходит. Жанна понимает это по легкому шороху у двери – ее кузина сползла вниз и уселась прямо на пол.

– Жанна… послушай. Я не говорю, что у меня ум острый, хоть бумагу режь… но ты же не думала, что я ничего не замечу? Шум, запахи… ну давай… открывай. Я могу помочь, ты же знаешь.

Жанна сомневается. Но, по правде говоря, у нее нет сил продолжать так дальше. Ей нужна помощь, одна она не справится. Поэтому она подходит к двери и осторожно поворачивает ключ. Сюзанна вскакивает и поворачивается к ней лицом. Когда она видит у груди Жанны младенца, завернутого в тряпки, она прижимает обе руки ко рту.

– Ребенок? – восклицает она, не отводя взгляда от девочки.

– А ты… что думала? – отвечает Жанна, пятясь назад.

– Ну… я не знаю! Ты всегда любила животных! Я… я подумала, ты приютила собаку, брошенную сбежавшими хозяевами!

Жанна жалеет, что поддалась минутной слабости, из-за которой попала теперь в опасную ситуацию, она пытается закрыть дверь, но Сюзанна удерживает ее.

– Нет, подожди. Прости. Я немного растерялась, но я с тобой. Я помогу тебе. Мы справимся.

– Я не могу ее оставить, Сюзанна. Я слишком молода, слишком бедна и одинока. С ребенком я не смогу работать, а без работы не смогу прокормить ребенка…

– Да, да, конечно, я все это понимаю. Дай мне подумать, ладно? А пока стой на месте.

Сюзанна исчезает. Когда она возвращается, в одной руке у нее корзинка, в другой – радио.

– Вот. Для начала тебе нужно что-нибудь съесть, – говорит она, протягивая ей кусок хлеба и яблоко. – А еще нам надо быть в курсе событий, – добавляет она, включая радио. – Если что-то случится, думаешь, кто-нибудь придет нас предупредить? Как бы не так.

Жанна впивается зубами в яблоко, и сладкий сок, наполнивший рот, едва не лишает ее чувств.

– Как назвала?

– Никак. Мне нельзя ее любить. Я просто хочу, чтобы с ней было все в порядке.

– Значит, это девочка, – заключает Сюзанна, кивая.

– Да.

– Она выглядит здоровой.

При этих словах Жанна начинает рыдать. Слышать это из чужих уст для нее огромное облегчение. Конечно, она запрещает себе любить эту девочку, но для нее нет ничего важнее, чем подарить ей те же возможности, какие есть у других детей. Сюзанна слегка наклоняется, чтобы рассмотреть личико ребенка.

– Когда она родилась?

– Четыре дня назад.

– Она очень крепкая. На вид ей не меньше месяца.

Жанна не знает, действительно ли кузина так считает или хочет ее утешить, но это не имеет значения – сказанные слова согревают ее. Она чувствует, что возвращается к жизни после этих четырех дней. С тех пор как родилась эта малышка, она сама словно исчезла с лица земли. Своего рода неосознанное равновесие. Один в плюс – один в минус. Но сейчас, когда Сюзанна смотрит ей в глаза и энергично гладит по плечу, Жанна чувствует, как внутри нее что-то оживает.

Сюзанна включает радио. До сих пор кузина сдерживалась, но теперь больше не может. Она должна знать все, ей нужно быть в курсе событий. В ней поселился дух бунтарства. Ей надоело быть всеми забытой в своей собственной стране. Незаметной прислугой богачей, для которых ее жизнь ничего не значит.

* * *

Щелчок пальцев – и вот уже наступил сентябрь. Прошел год с тех пор, как объявили войну. Теперь есть «дни без мяса» и «дни без алкоголя», будто это что-то меняет. Для Жанны все дни – «без». Добыть еду становится все труднее. Она жует топинамбур, вспоминая, как отец кормил им животных.

Уже несколько дней она не ходит на работу. Никому ничего не сказала. Ей, конечно, полагается двенадцать дней оплачиваемого отпуска, но из-за войны она уже не уверена, на что можно рассчитывать, а на что нет. В этом-то и заключается суть войны: больше ничто не имеет значения. Нет никаких правил. Это как игральная доска, которую кто-то взял и перевернул.

Как выжить? Как жить? Слова разные, а смысл один и тот же.

Сюзанна приходит к ней каждый день. Она приносит часть еды, которую готовит для матери хозяйки. Она отдает Жанне свою долю. «Нет-нет, я не так уж голодна», – говорит она, отмахиваясь от тарелки с легкой гримасой. Иногда она уверяет, что уже поела, но Жанна видит, как та худеет.

Сюзанна предложила отдать ребенка в приют, но Жанна не может решиться на это. Она говорит, что не хочет отдавать ребенка в казенное заведение. Она хочет, чтобы у него была семья, которая даст ему ту любовь, которую она сама старается не проявлять. Но она знает, что во время войны детей больше, чем семей.

– Если я отдам ее туда, – говорит она, – это на всю жизнь.

Сюзанна понимает, что в этом Жанна права, но вариантов у нее не так уж много.

– Оставь мне этого ребенка на месяц, – добавляет Жанна спокойным тоном, и Сюзанна ничего не отвечает. Она просто делает то, о чем просит ее кузина, – в конце концов, какое ей дело? Но однажды она приходит с радиоприемником и с новой идеей. Она ставит аппарат между собой и Жанной, включает его и велит слушать.

– В этой передаче объявляют о пропавших во время эвакуации детях. Говорят, их тысячи по всей стране. Спешная эвакуация больниц, бомбежки, паника… Родители ищут своих детей. Бывает и наоборот, но это реже. Программа идет уже несколько месяцев. Иногда…

– Иногда что? – спрашивает Жанна.

Сюзанна колеблется, делает глубокий вдох и решается:

– Три дня назад родители искали младенца. Ему было семь месяцев.

Жанна не сразу понимает, зачем она ей это рассказывает. Пока ее дочь, лежащая в кровати, не издает едва слышного звука. Глаза Жанны широко раскрываются.

– О!

– Надо просто дождаться подходящего объявления. Прости, но младенец есть младенец.

Жанна с нежностью улыбается. Она не сердится на кузину. Когда-то она и сама так думала. Но теперь она точно знает: она бы узнала плач своей дочери среди сотен других. Как будто угадав ее мысли, Сюзанна продолжает:

– Я хочу сказать, что за несколько месяцев ребенок может измениться до неузнаваемости. Когда родилась моя сестра, я это очень хорошо помню, у нее были темные волосы и серые глаза. А потом она подросла и к шести месяцам стала белокурой, а глаза посинели. Знаешь, когда очень хочешь во что-то верить, когда действительно очень сильно этого хочешь, правда уже не имеет значения.

Жанна молчит. Она вспоминает ту историю – про французского солдата, вернувшегося с Первой мировой войны, с амнезией и без каких-либо документов. Когда одна газета опубликовала его фотографию, супружеская пара из Родеза заявила, что это их сын Альберт. Но разница в росте, целых десять сантиметров, заставила их признать очевидное: это не он.

Фото опубликовали снова, и на этот раз уже несколько десятков семей стали утверждать, что это их родственник. После многих лет поисков осталось два возможных варианта: Люси Лемэ, которая утверждала, что это ее пропавший муж, и Пьер Монжуан, уверенный, что это его сын. Солдата, пока его личность не установлена, решили называть Антельм Манжен. Его отвезли в город, где жила семья Монжуан, и там он самостоятельно нашел дорогу от вокзала к дому отца. Он даже заметил, что деревенская церковь изменилась за время его отсутствия – ее колокольню снесла молния. Суд вынес решение: это действительно сын Пьера Монжуана. Но двадцать две семьи все равно подали апелляцию в гражданский суд, пытаясь доказать, что это их родственник. Доказательства уже не важны: все они просто хотели верить, что этот человек – тот, кого они считали погибшим.

– Это хорошая мысль, – наконец говорит Жанна.

С этого дня у них появился ритуал. Каждый день в одно и то же время Сюзанна приходит в комнату Жанны, и они вместе слушают радио. Жанна все еще не вернулась на работу. Ей больше не платят зарплату, и она не платит за жилье, но кого это сейчас волнует? Она механически ухаживает за крошечной девочкой, у которой до сих пор нет имени, и это беспокоит Сюзанну. Она думает: если в ближайшие дни ничего не изменится, придется искать другое решение. Но однажды вечером начинается передача, и происходит чудо.

«Мы снова представляем вам нашу передачу, посвященную поиску пропавших детей, – передачу, в полезности которой уже не надо никого убеждать. Для начала прослушайте информацию о разыскиваемом ребенке под номером 342. Речь идет о маленькой Даниэль Ролле, Р-О-Л-Л-Е, – по буквам зачитывает женский голос – обратите внимание на последнюю букву! На момент исчезновения ей было пять недель. Родилась в Париже, в 15-м округе. Пропала 11 июня на Лионском вокзале, была в темно-синей коляске. Предположительно, ее забрал человек, пытавшийся спасти девочку от давки, в которой пострадали ее мать и два брата – трех и полутора лет. С тех пор о ребенке ничего не известно. У девочки каштановые волосы, карие глаза, светлая кожа. На ней был белый вязаный комбинезон. Особая примета – пятно, похожее на ожог, на тыльной стороне правой руки, размером с монету в 1 сантим».

Сюзанна смотрит на свою кузину с широкой улыбкой.

А Жанна разражается рыданиями.