Май 1986

Умер отец. Его смерть стала полной неожиданностью. И это настолько верно, что об этом и говорить лишне. Это настолько реально, что кажется ложью. Так думает Николь, стоя над гробом. Об этом и еще о тысяче других вещей. Например, почему она так и не смогла задать ему те вопросы, что всегда крутились у нее в голове?

Ему было всего шестьдесят два. Она думала, что у них еще есть время.

О его смерти она узнала от Марка. Тот снял трубку, когда позвонила ее мать. Николь ушла за покупками, как делала всегда по субботам утром. Она садилась в «Рено–5» и ехала в магазин «Леклерк» на другом конце города, потому что он ей нравился больше, чем «Маммут», который был всего в двух кварталах от дома. Когда она вернулась, держа в руках несколько пакетов, Марк стоял в гостиной – в старом тренировочном костюме, в котором он обычно спит. На секунду ее даже рассердило, что он все еще в пижаме, хотя был уже почти полдень. Но она ничего не сказала – что-то в его взгляде ее остановило.

– Твой отец умер, Николь.

Она только что провела десять минут в сомнениях, чего ей больше хочется: шоколадного печенья или печенья с инжиром, а за это время умер ее отец. Больше всего ее удивляло, как мало времени нужно на то, чтобы умереть. Смерть случается быстрее, чем занимают размышления в бакалейном отделе.

Отцу стало плохо, когда он пытался починить протечку в водосточной трубе. Он стоял почти на верхней перекладине лестницы, но упал всего с трех метров. Это тоже не укладывалось в голове у Николь. Три метра. Это так мало. Она не знала, чего ждет от жизни, но от смерти уж точно она ожидала большего. Если уж падать, так хотя бы с высоты. Она испытывает какое-то разочарование, которое ей трудно понять.

Ей бы следовало молча скорбеть перед телом отца, но она не может остановить поток мыслей. Сосредоточиться не получается. Что-то внутри нее как будто рвется с корнями.

Его нашел Жак. Он приехал помочь, что само по себе было удивительно, потому что мастер из него никудышный. Но самого падения он не видел. Все случилось, пока он ходил за инструментом в гараж. Искал разводной ключ, которого, кстати, так и не нашел.

– Откуда известно, что это был обморок, а не просто падение? – спрашивает Марк.

– Я не знаю, так Жак сказал.

– А с чего он это взял? Его же там не было.

– Да… я… может быть.

Марк смотрит на нее с выражением: «Как это – может быть?» Но Николь молчит. Марк всегда был дотошным. Падение, обморок – какая, в конце концов, разница?

Она сама не знает, почему вдруг вспомнила ту тарелку, которую когда-то со злостью швырнула на пол. Если бы тогда была проведена экспертиза тарелки, нечто вроде вскрытия, то ей было бы очень неловко. Отцу тоже не делали вскрытие.

– Наверное, так врач сказал.

Марк пожимает плечами.

– И при чем здесь разводной ключ? – продолжает он. – Если чинили водосточную трубу?

– Ну что ты хочешь, чтобы я тебе сказала, Марк? – в конце концов сердито спрашивает Николь. – Иногда я беру вилку, а не венчик для того, чтобы взбить яйца. Если ты хотел, чтобы все было по-другому, надо было находиться там.

Его лицо на секунду каменеет, затем расслабляется.

– Прости, Николь. Я дурак. Просто… Я очень любил Пьера. Не верится как-то.

– Я знаю, Марк. Знаю. Представь себе, я тоже очень его любила.

Николь смотрит прямо перед собой. Она понимает, что дружить с Жаком совсем не просто, но считает Марка эгоистом. Да, Жак человек своеобразный, но и он тоже – если уж на то пошло. Да и вообще, кто из нас без странностей? Ее отец тоже был своеобразным, подверженным перепадам настроения, привыкшим повышать голос по любому поводу, уверенным, что он всегда чуть более прав, чем его жена.

Николь чувствует, как в ней растет раздражение. Она думает о том, что всю свою жизнь женщинам приходится терпеть мужчин, хотя нам пытаются внушить, что это с женщинами трудно ужиться.

Священник объявляет, что дочери покойного сейчас прочтут текст прощания, и Николь встает, чтобы присоединиться к сестре, уже стоящей за кафедрой. Слезы катятся по ее лицу и оставляют белые следы на тональном креме. Николь достает написанный ею текст, и они по очереди начинают читать. Когда они вместе произносят последнюю фразу, Жак встает и присоединяется к ним.

– Простите, это не было запланировано, но я не могу не сказать пару слов о Пьере…

Несмотря на свою спонтанность, Жак все же успел исписать целый лист бумаги, который он достает из кармана.

Николь видит, как лицо Марка каменеет.