Март 1940
Однажды утром Жанна просыпается, чувствуя себя странно. Ее мутит, и тело кажется непривычно тяжелым. Встав на цыпочки, она пытается посмотреть на себя в крошечное зеркало, которое прикрепила к стене, встав для этого на три книги, но рассмотреть толком ничего не удается. У нее ломит поясницу, а когда она проводит рукой по груди, в ней возникает неприятное ощущение.
Жанне никто никогда ничего не рассказывал о половом взрослении. Говорить о таких вещах – хоть в школе, хоть с матерью – было немыслимо. Да и зачем? Интимные отношения вне брака недопустимы, а если ты уже замужем, то какие могут быть вопросы? Значит, и говорить не о чем. И знать ничего не нужно. Но теперь Жанна много читает, и она читала Золя. Она узнает симптомы, описанные в «Западне». И она очень хорошо понимает, что с ней происходит.
По дороге в музей Жанна медленно идет через сад Тюильри. Ей нужно набрать в легкие как можно больше воздуха. «Со мной этого не может произойти», – повторяет она как молитву. Но какой прок в молитвах? Не то чтобы она не верила в Бога, просто иногда у нее возникают сомнения. И когда такое происходит, она ищет на земле муравьев и начинает за ними наблюдать. Она мысленно составляет список бедствий, которые могут с ними случиться и с чем она, человек, стоящий над ними, ничего не может сделать. Она не может предупредить их о птице, лягушке или ящерице, которые вот-вот их проглотят, не может спасти от чужого ботинка. Не может остановить сухой лист, сдуваемый веером, который сметет их с пути, или мяч, который катится прямо на них. Иногда Жанна протягивает палец в фонтан и вытаскивает муравья, который тонет в воде.
Но она не может спасти всех муравьев на Земле.
Она думает, что именно поэтому случаются трагедии, когда Бог порой отворачивается от людей: нас слишком много, а Земля слишком велика. Он творит пару чудес, время от времени протягивая свой палец. Но на этом все и заканчивается.
Она не верит, что это Бог поместил ребенка в ее живот. Она думает, что это сделали законы природы и что Бог сейчас занят где-то в другом месте.
Она пытается сосчитать недели на пальцах. Одна, две, три, четыре, пять, шесть… десять. Может, даже одиннадцать. Вечер в ресторане, за которым последовал бал-мюзет, был по меньшей мере одиннадцать недель назад. Она не знает, что делать с этой информацией. Она знает только, что все эти одиннадцать недель она думает о Гюставе каждый день, и когда это происходит, по низу живота прокатывается волна тепла. А когда он ее целует… Потому что с той самой ночи Гюстав ее целует. Обычно украдкой, когда никто не видит. Впрочем, подобные вещи и не принято делать на людях.
Вот уже одиннадцать недель Жанна думает о той ночи и обо всех последующих. До этого она никогда не видела обнаженного мужчину. Даже своих братьев, а тем более отца. Да что там говорить, она даже никогда не целовала ни одного мужчину.
В ту ночь, однако, она не чувствовала никакой неловкости. Гюстав подошел, и она не отстранилась. Она даже ответила на его поцелуй, когда его теплые и влажные губы коснулись ее, слегка пересохших. Он прошептал, что она изменила его жизнь, что благодаря ей он понял, кто он на самом деле. Что теперь он действительно пишет картины. И это было правдой – его имя начало звучать в Париже.
– Кто знает, что меня ждет? – повторял он, обнимая Жанну.
Жанне скоро должно было исполниться шестнадцать. Взгляды мужчин на нее изменились. Теперь они, скажем так, задерживались на ней. У нее были большие карие глаза, нежная кожа и женственные формы. Но когда Гюстав вошел в нее, она почувствовала боль. Он спросил: «Всё в порядке?» – и Жанна кивнула. В конце концов, бывало и хуже. Тяжелые моменты составляли бóльшую часть ее жизни.
Убираясь в выставочном зале, она думает: зайдет ли сегодня Гюстав? Обычно он появляется незадолго до закрытия, становится перед одной из картин и, засунув руки в карманы, ждет, пока она подойдет к нему. Что же она ему скажет? Как сообщают подобную новость?
Не отрывая глаз от своего отражения в зеркале, Жанна раз за разом повторяла фразу, которую ей было так трудно сформулировать. «Я беременна» или «Кажется, я беременна»? В конце концов, откуда она могла знать наверняка? Она попыталась выбросить эту мысль из головы. Попытка обмануть себя была бы ошибкой. Ей надо двигаться дальше, искать решение. Она не может оставить этого ребенка. Она была слишком молода, слишком бедна, да и с Гюставом они даже не женаты. Ей вспомнился разговор матери с тетей о каком-то растении, которое «избавляет от таких вещей». Но где его искать здесь, в Париже?
– Здравствуй.
Жанна вскрикивает, тут же прикрыв рот руками. Погруженная в свои мысли, она не заметила, как он подошел.
– Прости, я не хотел тебя напугать. Я подумал… может, я сегодня вечером мог бы прийти к тебе с мольбертом… Кажется, у меня снова творческий застой.
– Да, конечно. Если хочешь. Но, Гюстав… я должна тебе кое-что сказать…
– Ну так скажи, – улыбается он.
– Я… я думаю, что беременна.
Улыбка тут же исчезает с его лица, и на его взгляд ложится тень.
– Ты думаешь или ты уверена? – спрашивает он твердым голосом.
– У меня уже больше двух месяцев нет… ну, этих дел. Такого со мной еще никогда не случалось. Обычно они у меня очень регулярны, так что боюсь, что…
– А при чем тут я? – перебивает он.
Вопрос Гюстава поразил Жанну, как удар молнии. Она опускает глаза, затем поднимает их и внимательно смотрит на него. Она могла бы подумать, что он шутит, если бы тема не была такой серьезной. Он не похож на того парня, которого она знала до сих пор, того, кто гладил ее по волосам после того, как они занимались любовью. Того, кто постоянно твердил, что не знает, как бы жил без нее. Теперь перед ней стоит незнакомец. Она хмурит брови.
– Что ты такое говоришь?
– Чем докажешь, что я отец ребенка?
Жанна с трудом сглатывает. Одна часть ее цепенеет, другая – вспыхивает от ярости. Она не понимает: это глупость или оскорбление? Она? Жанна? Шлюха? За кого он ее принимает?
– Это не может быть никто другой, Гюстав, – говорит она, стараясь сохранить ровный голос.
Он пожимает плечами.
– Мне пора, – наконец говорит он безразличным тоном.
Жанна больше никогда с ним не заговорит.