Среда, 3 июля 2013

Алекс купила себе новый телефон. Когда устройство предложило восстановить данные, она отказалась и сама не поняла, как это вышло. Алекс тут же выкрикнула: «Нет!» – так громко и отчаянно, что все пассажиры автобуса № 27 одновременно повернули к ней головы. Когда они снова отвернулись, она резко откинулась на спинку сиденья.

Теперь у нее ничего не осталось. Как она могла сделать такую глупость?

Алекс вручную вводит номер своей матери, который помнит наизусть, а также номер Жозефа. Потом начинает заново, по одному, восстанавливать свои любимые приложения. Она задается вопросом, не совершила ли только что так называемого осознанного ошибочного действия по Фрейду, но сама не знает, какой из этого можно сделать вывод. На мгновение ей приходит в голову мысль: а не было ли это попыткой перезагрузить свою собственную память?

Она решает позвонить Жозефу и поделиться с ним новым воспоминанием: о том, как она с матерью сидела в глубине церкви. Ей кажется, что теперь слишком рискованно быть единственным хранителем собственных данных.

– Все-таки странно сидеть в последнем ряду на похоронах собственного отца.

Она не решается сказать ему, что ее отец, возможно, и не умер… по крайней мере, не умер в 1996 году, но, скорее всего, теперь уже умер. Она также не решается, сама не совсем понимая почему, рассказать и о том странном звонке от нотариуса, который сообщил ей о недавней кончине отца. Перед ней словно преграда. И дело тут не в том, что она не хочет показывать своих чувств. Скорее, нечто, что не хочет выйти наружу, как тогда, когда она пыталась сказать: «Я тебя люблю» – Жереми, своему первому парню, на остановке школьного автобуса. Он часто упрекал ее в том, что она никогда этого не говорит. Она мысленно отсчитывала: раз, два, три… – и ничего, слова не выходили. Стена. Ком в горле. Чем больше она пыталась это сказать, тем невозможнее это становилось. Почему она не могла сказать: «Я люблю тебя», даже если действительно так думала? И почему ей без малейшего труда удавалось произнести «помидор», «воздушный змей» или «запеканка из кабачков»? В конце концов, это всего лишь буквы, сложенные в слова. Вечером, лежа в постели, она попробовала самогипноз: чтобы заменить в мозгу «запеканку из кабачков» на «я тебя люблю». Но это не сработало.

В кинотеатре, прямо перед началом фильма, она вдруг прошептала ему на ухо: «Запеканка из кабачков». И Жереми, конечно, ничего не понял.

– Ау, Алекс, ты вообще здесь?

– Мне тогда было четыре года, – продолжает она. – Это слишком тяжело – видеть гроб отца, когда тебе четыре года.

Жозеф молчит. Кажется, он считает этот аргумент приемлемым, но ответ его все равно не удовлетворяет. Он, наверное, думает, что Алекс что-то от него скрывает, что одновременно и верно, и неверно. Жозеф – ее лучший друг, и бóльшая часть того, чего она ему не говорит, скрыта от нее самой.

* * *

Жозеф появился в школе посреди учебного года. Он был ниже ростом, чем остальные мальчики в классе, и, пожалуй, грустнее. Он переживал развод родителей, как катастрофу, которой никто, казалось, не замечал. Он чувствовал себя ужасно одиноким и впервые осознал, что жизнь – это бесконечное множество одиночеств. Потому что его мама и папа больше не были единым, неделимым целым. Потому что семья – эти узы, которые якобы никогда не рвутся, – оказалась разрушенной. Жозеф стал панически бояться ссор, и, чтобы быть уверенным, что с ним этого больше никогда не произойдет, он решил больше ни с кем не связываться. Так было до того дня, когда Алекс села за парту рядом с ним. Она сделала это не с целью завязать дружбу, наоборот – она была уверена, что уж этот парень точно никогда не станет частью ее жизни. А это было именно то, чего она хотела: чтобы никто не входил в ее жизнь.

Но когда она поняла, что Жозеф хочет того же самого и, может быть, даже сильнее, чем она, это слегка ее задело.

Жозеф не разговаривал. Ни на уроках, ни после. На переменах он наматывал круги: по школе, по двору, по футбольному полю, по дорожке, ведущей к столовой и обратно к школе. Он шел, держа руки в карманах, не останавливаясь, словно заведенный. Когда Алекс заметила это, она начала засекать время, так что всегда точно знала, где он находится в тот или иной момент.

Однажды, когда она не увидела его в 10:07, как обычно, на углу пристройки, она подошла к тому месту во дворе, где он должен был появиться двумя минутами ранее.

– А ты знала, что у слепых острый слух? – раздался за ее спиной спокойный голос.

Алекс испуганно вскрикнула.

– Ты с ума сошел?! Нельзя так подкрадываться сзади! Я чуть не умерла от страха!

– Некоторые говорят, что это своего рода компенсация, – продолжил он, не обращая внимания на ее слова. – На самом деле у них просто нет выбора, их мозг самостоятельно перестраивается: та часть коры головного мозга, которая отвечает за зрение, начинает обрабатывать информацию от других органов чувств, таких как осязание и слух.

– Ладно, класс… Зачем ты мне это рассказываешь?

– Потому что я не говорю, но зато хорошо вижу. Зачем ты за мной следишь?

– Потому что ты странный.

Он несколько секунд смотрел на нее.

– Ладно, – сказал он и пошел дальше.

– Эй, подожди! Я знаю, ты думаешь, что из нас двоих это я самая странная.

– Да, я так думаю. И все так думают. Всем кажется, что странный кто-то другой. И по-моему, если ты так не считаешь, значит, ты и в самом деле странная.

Она смотрела, как он идет в сторону класса, и в этот момент прозвенел звонок. Их дружба началась именно с того разговора. Она вдруг почувствовала, что может опереться на его плечо. Это было как неожиданное убежище, остров в океане трудного переходного возраста. Она больше не могла найти общий язык с собственной матерью и не понимала других девочек – своих ровесниц. А с этим мальчиком всего за несколько фраз они выстроили мост.

На следующий день, во время переменки, Жозеф не пошел по своему привычному маршруту, а остался с ней.

– Когда я ложусь на землю, я всегда думаю, что, если бы сила тяжести исчезла, я мог бы упасть в небо. А ты?

– Э-э-э… нет.

– Как ты думаешь, что у меня: «агравитофобия» или «невесомофобия»?

– Что?

– Ну, по-гречески «а» – это «без», а «фобия» – «страх». Ну так что? Я агравитофоб или невесомофоб, как считаешь?

Постепенно сложилось так, что все то, о чем Жозеф молчал целый день, он изливал за эти пятнадцать минут, что длилась перемена. Алекс слушала его молча, с интересом – ей самой такие мысли никогда и в голову не приходили. Он казался ей забавным и оригинальным, другими словами, таким, какой она сама, как она думала, в то время не была.

Чем больше времени Алекс проводила с Жозефом, тем реже она использовала свой циркуль, чтобы царапать кожу на внутренней стороне запястий.

* * *

– А может, это вообще были похороны не твоего отца, – серьезно говорит Жозеф и тут же смеется. – Ладно, я шучу!

Но Алекс снова и снова прокручивает в голове свои воспоминания, задаваясь вопросом, может ли она по-прежнему быть уверенной в том, в чем раньше никогда не сомневалась. В конце концов, в первом классе Дед Мороз действительно съел печенье, которое она оставила ему под елкой. Она даже слышала, как он ходил по крыше их дома.

Всегда можно подогнать свое восприятие под свои убеждения: она правда слышала шаги, хотя ее мама была рядом – сидела на диване и читала.

Неужели все эти годы она все понимала неправильно? Алекс всегда знала, что в истории с ее отцом что-то не так. Но теперь она начинает думать, что тут скрывается нечто гораздо большее, чем она себе представляла.

В папке, которую она взяла из дома бабушки, среди множества совершенно неинтересных бумаг Алекс нашла еще одну его фотографию. На этот раз он был один и позировал фотографу. Спина прямая, руки сцеплены за спиной, он улыбался, и было трудно понять, заставлял он себя это делать или, наоборот, пытался сдержать улыбку. На снимке он выглядит заметно старше, чем на фотографии 1991 года в баре: волосы, осанка, круги под глазами. Даже вес. Казалось, он сбросил килограммов десять.

На обороте были две даты: первая – одни цифры «11/2012», вторая – написанная от руки: «Июль 2006». Могло ли быть так, что пленку проявили только через шесть лет после съемки? Алекс быстро сравнивает почерк на двух фотографиях. Не совпадает. Писали разные люди.

Она сосредотачивается на этой детали, как будто прячется в стенной шкаф в то время, как ее дом вот-вот рухнет. Глупо, конечно. Она сама знает, что это не главное. На что действительно стоит обратить внимание, так это на то, что ее отец был жив в 2006 году, хотя должен был умереть десятью годами раньше. Еще важно, что, похоже, все об этом знали. Все, кроме нее.

И тогда, глубоко вздохнув, она рассказывает все Жозефу.