Декабрь 1939

Жанна ничего не знала об искусстве до тех пор, пока не начала работать в музее Жё-де-Пом, но постепенно ее взгляд стал острее. Она прочитала все таблички под картинами. Но помимо знаний у нее было еще кое-что. То, чему нельзя научиться, даже при самом большом желании.

У Жанны был несомненный художественный вкус и особое, чуткое восприятие красоты. Она разбиралась в направлениях, в развитии стилей, могла понять замысел художника – и все это без изучения истории искусства. Общение между ней и теми, кто за много веков до нее брал в руки кисть, чтобы выразить себя, происходило легко и естественно. Поэтому среди экспонатов музея и толпы посетителей можно было увидеть невысокую, хрупкую девушку, которая несколько секунд рассматривала картину, а затем кивала головой – как бы давая понять, что она все поняла.

Роза не раз замечала, как Жанна стоит с указательным пальцем у губ, сосредоточенно вглядываясь в ту или иную картину в галерее, и, казалось, в этот момент находится где-то очень далеко. Конечно, не полагалось, чтобы уборщица рассматривала картины вместо того, чтобы выполнять свою работу, но Роза не могла прервать столь очевидного общения. Тем более что уборка была сделана.

Когда пришло время выставки, Гюстав, как и другие отобранные ученики, получил возможность вывесить свою работу в большом зале. Монтаж проходил ночью, и, когда наутро Жанна увидела результат, она испытала такое сильное волнение, что едва не потеряла сознание. Картина Гюстава была самой прекрасной из всех, что она когда-либо видела. И дело было не только в ее чувствах к нему. Нет. В этой картине была душа, и она просто затмевала все остальные работы. В последующие дни Жанна стала приходить в музей чуть раньше, чтобы успеть закончить уборку и понаблюдать за реакцией публики. Посетители сначала медленно переходили от одного полотна к другому, скрестив руки, с тем отстраненным видом, с каким люди обычно рассматривают выставку, воспринимая ее как легкое развлечение. Но все без исключения в конце концов останавливались перед картиной Гюстава, и надолго. Некоторые даже незаметно смахивали слезу с глаз.

Это было прямоугольное полотно, изображающее деревню с почти универсальными чертами, словно в ней было понемногу ото всех деревень мира, замершую в лучах рассвета, который, впрочем, мог быть и закатом. Уголок земли где-то недалеко от дома, и неважно, где именно находится этот дом. Это была деревня из воспоминаний или из повседневной жизни, природа, один взгляд на которую пробуждал желание коснуться земли, провести рукой по траве, вдохнуть аромат цветка. Слева на картине небо отражалось в небольшом пруду, а может, это пруд отражался в небе. В нескольких сантиметрах от него были изображены три гусыни, и Жанна могла поклясться, что одна из них была точной копией Одиль. А дальше, на втором плане, то, что, несомненно, так завораживало всех: фигура женщины, стоявшей прямо, с опущенными вдоль тела руками, в странной, почти неестественной позе. Если все прочие элементы картины, казалось, движутся, то она словно застыла, будто под действием какой-то высшей силы. Ее лицо не выражало ни радости, ни гнева, но в глазах светился мистической блеск. Жанна не сразу узнала в женщине себя. Но когда она украдкой подошла поближе к полотну, сомнений не осталось. Это была она. Гюстав не поленился изобразить в ее волосах ту самую заколку, которую она нашла однажды во время уборки и с которой больше не расставалась.

Жанна, хотя и знала, что позировала для картины, все же не могла поверить, что это действительно она изображена на этом великолепном полотне, которым все восхищались. Слухи разлетелись быстро, и вскоре в зале почти всегда можно было увидеть группу людей, сгрудившихся перед картиной. Однако с тех пор, как она поняла, что это она – действительно она, – Жанна избегала приближаться к картине. Она боялась, что посетители ее узнают. А еще сильнее она боялась, что не узнают. Ведь это была она… не так ли?

Она часто думала о Гюставе. Ей хотелось увидеть его снова, узнать, что он чувствует, думает ли он иногда о ней. Но она не решалась сделать первый шаг. Он ушел из ее дома, не разбудив ее, оставив только клочок бумаги, на котором было одно слово: «Спасибо», а под ним – его подпись. С тех пор от него ни весточки. Приходилось довольствоваться этой бумажкой, которую Жанна бережно хранила в ящике своего комода и которую иногда клала под подушку, прежде чем заснуть от усталости.

Однажды она решила прийти в музей пораньше, чтобы еще раз взглянуть на картину. Она знала ее наизусть и не думала, что сможет открыть в ней что-нибудь новое для себя, но все равно не могла удержаться. Тем более что она хотела наконец рассмотреть ее поближе. И вот, в тишине большого зала она медленно подошла к полотну и кончиком перьевой метелки коснулась его, как будто вытирала пыль. Но едва она подняла руку, как метелка выскользнула у нее из пальцев. Ее взгляд был прикован к одной ранее не замеченной ею детали: на декольте молодой женщины Гюстав изобразил три родинки, как три легких поцелуя. Ее родинки.

Вот только об этих родинках никто, кроме нее, не знал. Она никогда не носила одежду с таким глубоким вырезом, чтобы он мог их заметить.