Среда, 3 июля 2013

Когда Алекс просыпается, ей требуется несколько секунд, чтобы вспомнить, где она находится. Она совершенно не представляет, который сейчас час. Вчера вечером, перед сном, она открыла ставни, чтобы дневной свет не дал ей проспать до полудня. Ей нужно возвращаться домой, и в то же время что-то удерживает ее: ответы на вопросы, которые она еще даже не задала себе, обязательно должны быть где-то здесь.

Она потягивается и пытается найти в себе силы встать с постели. Раньше, когда она жила в этой комнате, просыпаться помогал запах яичницы. Бабушка всегда готовила ее на завтрак – с поджаренным хлебом и вареньем из инжира. Стоит только вспомнить, и ей кажется, что аромат щекочет ей ноздри, а живот сводит от голода. Внезапно ее осеняет: если мамины духи помогли ей вернуться в прошлое, значит, ей следует снова задействовать свои ощущения – чтобы попытаться выудить из глубины памяти новые воспоминания.

Вчера она нашла в одной из коробок фотографию отца. Он сидит за столиком в баре, смотрит прямо в объектив, слегка прищурившись из-за дыма сигареты, зажатой между указательным и средним пальцем. Его правая рука лежит на плече ее матери. Алекс долго всматривается в снимок: она никогда не видела родителей вместе и, если честно, почти не видела фотографий своего отца. Она думает, что они выглядят счастливыми. Счастливыми и влюбленными.

На обороте фотографии указана дата: март 1991 года. Больше чем за год до ее рождения. Перед ними – два бокала с красным вином и пачка сигарет «Житан». Может быть, особый запах этого табака сможет пробудить что-нибудь в ее памяти? Она встает и складывает в сумку все, что решила взять с собой, – кучу документов, которые, как она надеется, помогут ей найти ответы. Перед уходом она все же решает замаскировать дыру, которую сделала в стене. Обмануть так никого не получится, но другого выхода у нее нет: она находит гвоздь, вбивает его в стену и вешает на него одну из картин, купленных когда-то бабушкой. Потом она подбирает обломки, подметает пол, чтобы убрать остатки разбитого накануне стекла, – и отправляется на вокзал.

В поезде Алекс устраивается поудобнее и открывает ежедневник за 1995 год. Почему именно этот год – она не знает: случайность ли, совпадение? В нем бабушка записывала абсолютно все: свои визиты к стоматологу, квитанции из химчистки, семейные обеды, отпуска, рыночные дни, дни рождения… Если какая-то подсказка и есть, думает Алекс, то она должна быть на странице с датой ее, Алекс, дня рождения. Она листает страницы до 1 июня, но не находит там ничего, кроме своего имени. В самом конце, в кармашке обложки, Алекс находит поздравительную открытку. Пожелания на 2006 год, подписанные загадочным «С». Если 1995-й ей ни о чем не говорит, то 2006-й она помнит прекрасно. Ей тогда было 14, и она была невыносима.

* * *

Июнь 2006 – 14 лет

Однажды вечером, когда Алекс встала, чтобы пойти в туалет, она подслушала телефонный разговор своей матери. Слова «трудный подростковый возраст» заставили ее застыть на месте. Хотя Алекс считала жизнь чудовищно несправедливой, а свою мать абсолютно неадекватной, в тот вечер она впервые испытала чувство вины.

Все началось с того, что она решила больше не ходить на уроки рисования, потому что считала этот предмет пустой тратой времени. К сожалению, эту точку зрения не разделяли ни преподаватель, ни директор, ни тем более мать, которая узнала обо всем после звонка из школы.

– Ты можешь это объяснить? – спросила мать.

– Мне не нравится искусство, – отрезала Алекс.

– В жизни не всегда можно делать только то, что нравится!

– Дело даже не в этом. Просто, извини, но это совершенно бесполезно.

– Александра, в жизни нет ничего бесполезного.

– Еще как есть. Например, нить для резки масла. Кто вообще ею пользуется, если есть нож?

– Прекрати.

– Ой, да ладно! Хочешь, я тебе нарисую что-нибудь, вот прямо сейчас? – сказала она, вырывая лист из тетради. – Зачем часами мучиться в классе?

– Все, хватит! Разговор окончен. Тебе 14 лет, и школа – это не меню, из которого можно выбирать, как в ресторане!

Алекс выскочила из комнаты, хлопнув дверью. Когда она спустилась к ужину, ее лицо все еще было мрачным, но мать сделала вид, что не замечает этого.

– Накроешь на стол? – спокойно спросила она.

– Почему мы никогда ничего не делаем в память о папе? – спросила внезапно Алекс.

Рука матери замерла, но уже через секунду продолжила движение. Алекс была уверена: мать пытается сделать вид, что вопрос ее нисколько не задел.

– Наверное, сначала я просто не хотела, чтобы ты слишком расстраивалась. Ты была совсем маленькая… А потом, когда стало полегче… я уже не решилась…

– Здорово, – сказала Алекс сухо. – Если я умру, надеюсь, ты не станешь делать все возможное, чтобы забыть обо мне.

– Александра! Не говори так!

– А что? Ты же так и сделала, разве нет? Мы никогда о нем не говорим, мы ничего не делаем, чтобы помянуть его. Я даже не знаю, когда он умер!

– 11 августа 1996 года, – ответила сухо мать, но потом смягчилась. – Он умер 11 августа 1996 года.

– Через три месяца будет десять лет, – выдохнула Алекс. – Мы даже ни одной свечи не зажгли.

Алекс открыла ящик, вытащила столовые приборы и резкими движениями разложила их на столе. Потом она направилась к буфету, взяла две тарелки, но по дороге к столу вдруг остановилась, посмотрела матери прямо в глаза – и одним коротким движением швырнула их на пол.

Звон фарфора разнесся по маленькой кухне.

Мать не дрогнула. Она знала, что переходный возраст будет тяжелым временем, но наивно полагала, что воспитание дочери в одиночку даст ей хоть какие-то преимущества: особую близость, немного благодарности. Ей было так трудно. И финансово, конечно, и просто изо дня в день. Каждое утро, каждый вечер, безо всякой помощи и поддержки. Быть единственной, кто отвечает на детские вопросы, самой решать, нужно ли идти к врачу или все пройдет само собой, простая ли это простуда или что-то более серьезное. Постоянная тревога, которую не с кем разделить, была для нее самым тяжким бременем. Разве она не заслужила хоть каплю нежности? Но жизнь была несправедлива, и она это хорошо знала.

В этот момент в ней что-то ломается. Тонкая трещина, державшаяся годами, наконец расходится. Она даже слышит какой-то хруст в груди – звук, от которого внутри все холодеет. Все, больше нет сил. Даже слезы, которые она хотела бы пролить, отказываются течь. Когда она плакала в последний раз? Три года назад? Пять? Она не помнит. Она высохла. Жизнь выжала ее досуха.

– Мама? – неуверенно бормочет Алекс.

Та не отвечает. Внезапно ее охватывает ненависть. Прежде всего – к мужу, но и немного ко всем остальным. Завтра она пойдет к адвокату и подаст на развод. Десять лет назад у нее на это не было ни времени, ни сил, были другие заботы. Всегда находились дела поважнее. Но теперь она больше не хочет иметь ничего общего с этим человеком, который сломал ей жизнь.

Не говоря ни слова, она направляется к двери, но перед тем, как выйти, останавливается у шкафа, медленно открывает ящик, достает оттуда ржавую металлическую коробку из-под сахара и ставит ее на стол. Она снимает крышку, достает десяток разноцветных свечей, оставшихся с разных отмечаний дней рождения, и втыкает их в кусок жаркóго.

– Что ж, – говорит она. – Десять свечей.

Она зажигает их резкими, порывистыми движениями.

– Вот, пожалуйста, – произносит она, когда все свечи зажжены.

Но поскольку Алекс не двигается с места, она наклоняется к жаркóму, глубоко вдыхает и изо всех сил дует на свечи. Они гаснут одна за другой. Алекс отступает на шаг. Она не узнает свою мать. Ей кажется, что перед ней стоит незнакомая женщина. Может, даже сумасшедшая. Ей хочется повернуть время назад, взять обратно свои слова. Она хотела ее задеть, разозлить, но не думала, что мать отреагирует таким образом. Она же всегда была такой спокойной, всегда держала себя в руках. Алекс не успевает ничего сказать. Мать выходит из кухни, берет пальто, ключи от машины – и уходит. Просто берет и уходит.