Сентябрь 1939

Вот уже три недели, как Франция объявила войну Германии. Сначала Жанна была в ужасе от заголовка в Paris Soir, напечатанного жирным шрифтом: «Англия в состоянии войны с Германией. Франция вступит в войну в 17 часов».

Война, значит, что-то вроде встречи по расписанию? Но в 17 часов ничего особенного не произошло. И так как в последующие дни тоже ничего не происходило, Жанна перестала об этом беспокоиться. Она продолжала ходить в музей Жё-де-Пом и добросовестно выполняла свою работу. Она также начала читать. Читать по-настоящему. Гюстав давал ей книги из семейной библиотеки, и, когда она приходила позировать ему, они обсуждали прочитанное. Сначала Жанна не решалась делиться своим мнением. Она просто соглашалась с тем, что говорил Гюстав. Но понемногу она начала высказывать возражения. Например, она совершенно не соглашалась с его точкой зрения на «Братьев Карамазовых» Достоевского. Самосуд, по ее мнению, не может привести ни к чему иному, кроме собственной гибели. Молодой человек забавлялся, наблюдая за ярким и целеустремленным характером Жанны. Ему нравилось быть свидетелем этого удивительного расцвета совсем молодой девушки, которая на его глазах становилась женщиной.

Жанна, со своей стороны, все больше ценила время, проведенное с юношей, не похожим ни на кого другого. Высокий, стройный, аккуратный – его белая рубашка всегда была заправлена в брюки, но верхняя пуговица упорно отказывалась застегиваться. Золотистые глаза и идеально небрежная прядь волос. Она пыталась представить, что сказал бы ее отец: он неизбежно нашел бы его слишком… утонченным. Но Жанне он очень нравился. И с тех пор как она прочитала «Одиссею» Гомера, она была почти уверена, что ее чувства взаимны. Надо сказать, что в Гюставе было что-то от Пенелопы. Он мог рисовать часами, но с каждым разом картина казалась все менее и менее завершенной.

И все же однажды Гюстав был вынужден сделать шаг вперед. Он получил письмо, в котором сообщалось, что он вошел в число молодых французских художников, чьи работы музей Жё-де-Пом с радостью представит на временной выставке, намеченной на это лето. Вне себя от радости, Гюстав обнял Жанну, даже поднял ее в воздух, а потом мягко опустил, слегка прижав к себе. Их лица оказались в нескольких сантиметрах друг от друга, и их прерывистое дыхание смешалось. Гюстав сделал шаг назад, провел рукой по волосам и, отвернувшись, начал что-то искать. Что – он и сам не знал. Это было не важно. Ему просто нужно было отвернуться, чтобы прийти в себя.

– Поздравляю, Гюстав, – сказала Жанна. – Это замечательно! Вы, наверное, испытываете невероятную гордость!

У Жанны теперь был богатый словарный запас, деревенский акцент почти исчез, а в движениях появилось определенное изящество. Пусть она пока и не стала настоящей парижанкой, но уже неплохо умела подражать светским манерам.

В тот вечер, выходя из дома Гюстава, Жанна столкнулась с мадам Фестенберг, консьержкой. Осталось непонятным, собирается ли та поставить месье и мадам Малле в известность о присутствии молодой девушки в квартире их сына в столь поздний час.

В последующие недели Жанна больше не видела Гюстава и с каждым днем чувствовала, как ее сердце в груди становится все тяжелее. Она надеялась, что он заглянет в музей, пошутит о том, что ищет здесь вдохновения. Но он не приходил. Так прошел месяц, и вот однажды, во вторник под вечер, он снова появился. Под мышкой у него была аккуратно упакованная картина, и выглядел он очень взволнованным.

– Добрый вечер, Жанна.

– О, Гюстав! Какая неожиданность! Всё в порядке?

– Да, все хорошо, спасибо. Ну, почти хорошо. У меня к вам небольшая просьба.

– Я вас слушаю.

– Понимаете, я работал как проклятый. Но, кажется, для того чтобы закончить картину, мне нужна ваша помощь.

– Моя помощь? – удивленно спрашивает она.

– Да. Я знаю, что мы много болтали, и я, должно быть, не так много работал. Но оказалось, что с тех пор, как вас нет рядом со мной, я и вовсе не продвигаюсь вперед. Я думал, что будет наоборот, поэтому и не приходил, но нет. Все стало только хуже. А время летит… и… я боюсь… боюсь, что без вас я так никогда и не закончу эту картину. Я подумал, что, пожалуй, я мог бы приходить к вам, чтобы не заставлять вас ездить ко мне.

– О! – вырвалось у Жанны, когда она представила себе Гюстава в своей крошечной комнатке для прислуги. – Дело в том, что я живу не совсем… скажем так, не в такой роскоши, как ваша семья.

– Я это прекрасно знаю. Ничего страшного. Это вынужденная необходимость. В других обстоятельствах я бы не позволил себе обратиться к вам с такой просьбой.

– Ну, я… если вы настаиваете… но вы будете удивлены…

– Замечательно. Спасибо, Жанна. Я буду вас ждать после работы. Вы не против, если мы начнем сегодня же вечером?

Он задал вопрос, но на самом деле не ждал ответа. Гюстав у нее дома… Жанна даже не была уверена, что холст пройдет в лестничный пролет, ведущий на шестой этаж.

* * *

Но холст прошел. Гюстав установил свой мольберт, не произнеся ни слова, и, когда их взгляды встретились, было непонятно, хотел ли он оправдаться или успокоить ее.

– Пространство…

– …мешает вам думать, – закончила она за него. – Я знаю. Ну так будьте осторожны, чтобы ваш поток мыслей не захлестнул нас, – сказала Жанна с улыбкой. – Все-таки нам надо дышать.

Жанне не нужно было позировать. Он уже набросал контуры тела там, где собирался потом ее изобразить, но пока предпочитал работать над остальным.

– Лучшее оставим напоследок, – вырвалось у него, и он тут же почувствовал себя немного глупо из-за этих слов.

Он опустил глаза, чтобы скрыть смущение, и продолжил работу с того места, на котором остановился. Каждый вечер он возвращался к своему холсту, задерживаясь все позже и позже. Теперь он приносил с собой свечу и зажигал ее, как только в комнате начинало темнеть. Не раз он писал без устали до тех пор, пока пламя не затухало на кончике фитиля, утонувшем в лужице воска. Сначала Жанна тоже не ложилась, чувствуя себя неловко от мысли, что она окажется в таком уязвимом положении перед молодым человеком. А потом… потом усталость взяла свое. Она засыпала, пока Гюстав писал. Утром, когда она просыпалась, его уже не было. Оставался только холст, повернутый к стене. Он просил ее не трогать картину. Ему было важно показать ей завершенную работу, потому что у него больше не было времени. Не было времени на сомнения. Он не смог бы начать заново, если бы она высказала свои замечания. Это должна была быть именно эта картина. Эта – и никакая другая.

Но однажды утром, проснувшись, Жанна обнаружила, что и картина, и Гюстав исчезли.