Вторник, 2 июля 2013

Когда Алекс выходит из своего убежища, она замечает, что дом полностью погружен во тьму. Наступила ночь. Который час? Она наверняка пропустила свой обратный поезд! В спешке она собирает вещи и бежит в сторону центра города, чтобы успеть на вокзал. Но не успела она выйти на главную дорогу, как наткнулась на соседку. Алекс так удивлена, увидев ее, прямую, как стрела, стоящую посреди дороги без каких-либо видимых дел, что не может удержаться от крика.

– Не надо так пугаться.

– Мне нужно на вокзал!

– Последний поезд ушел в 20:30, Александра. Но если хотите, я приглашаю вас на ужин. В это время все уже закрыто.

Алекс молча идет за ней. Между двумя домами нет никакой ограды, как часто бывает в этом уголке Франции, так что можно подумать, что оба здания стоят на одном участке. По обе стороны от входа посажены два кустарника с розовыми душистыми цветами.

– Это калина, – поясняет мадам Ролль, не дожидаясь вопроса от Алекс. – Она цветет зимой. Зимние цветы – мои любимые.

Когда они входят в дом, Алекс видит накрытый стол: две тарелки, одна напротив другой. Она не решается отметить вслух это странное совпадение. Соседка исчезает на кухне, откуда доносится запах тушеного мяса. Алекс рассматривает старомодный интерьер комнаты: кружевные салфетки под стеклянными накладками, вышитые картины, рельефные обои, слишком громоздкие кожаные диваны бежевого цвета и старый телевизор.

– Вы замужем? – наконец решается спросить Алекс через стену.

– Нет. И никогда не была. Вечная девица, – отвечает соседка со смехом.

Алекс пытается угадать возраст женщины – семьдесят, а может, и больше? Соседка возвращается в столовую с нагруженными руками, ставит на стол чугунную кастрюлю и жестом приглашает гостью сесть.

– Ну что, день был плодотворным?

– Много всего, но не очень упорядочено. Поэтому у меня ушло так много времени… и я совсем не следила за часами… так что… вот.

– Да уж, твоя бабушка никогда не была сильна в уборке, – улыбается соседка. – Ну, давай, накладывай себе.

Алекс берет ложку и кладет на тарелку порцию филе миньон. Она немного рассеяна, думает о тех вещах, которые сегодня нашла в замурованной комнате. Она предпочитала действовать методично, потому что она такой и была – аккуратной, организованной девушкой. Она не может читать, чувствовать, открывать что-то, наблюдать, если предварительно не наведет порядка. Перед самым уходом она заметила, что обои внутри, прямо над отверстием, которое она сделала, были сорваны, и если провести рукой по стене, ощущался шов. Он был едва заметен и тем не менее не оставлял сомнений: эту перегородку однажды уже вскрывали.

– Ты как, в порядке? – спрашивает соседка.

– Да, извините, спасибо, очень вкусно!

– Я имею в виду – ночь в доме твоей бабушки. Ты справишься?

– О да, я много раз там ночевала. И уже тогда дрожала от страха.

Мадам Ролль тихонько смеется.

– Если что, я недалеко.

В конце ужина соседка подает гостье травяной чай. Женщинам нечего сказать друг другу, поэтому Алекс заставляет себя зевнуть, чтобы запустить целую серию зевков, которая вынуждает мадам Ролль предложить ей отправиться спать.

Чуть ранее, когда она покидала тайный гардероб, Алекс взяла с собой полупустой флакон духов, найденный в картонной коробке. Тот самый, которым пользовалась ее мать, когда Алекс была маленькой, – Eau de Rochas. Один только вид флакона тронул ее до глубины души. В детстве она бесчисленное количество раз брала его в руки в их маленькой розовой ванной комнате. Она снимала круглую крышечку, вдыхала цитрусово-цветочный аромат и осторожно ставила флакон на место. Никогда не распыляла – это было запрещено, но проводила пальцем по распылителю, чтобы собрать невидимую каплю.

Алекс прямо в одежде забирается под одеяло в маленькой комнате, где она спала в детстве. Перед тем как уснуть, она слегка сбрызгивает подушку духами и, делая глубокий вдох, всем своим существом, вспоминает. Она в церкви, на похоронах. Алекс крошечная, едва доходит матери до середины бедра, в левой руке она крепко держит своего любимого друга – фиолетового плюшевого зайца, которому по вечерам гладила ушки, чтобы заснуть. На ней странная куртка, которую, кажется, просто накинули ей на плечи, а мать одета во все черное. Они сидят в последнем ряду. На гробу стоит фотография мужчины, но с того места, где сидит Алекс, разглядеть его лицо трудно. Пока священник ведет службу, мать безостановочно шепчет ей на ухо: «Не грусти слишком сильно, дорогая, у твоего отца была красивая жизнь». Алекс тут же чувствует, как к глазам подступают слезы. Горло сжимается, и ей трудно открыть рот, но она все же прилагает усилие, чтобы задать вопрос, потому что не уверена, что поняла правильно.

– Значит, я больше никогда его не увижу?

Лицо матери на несколько секунд сводит болезненной судорогой. Она долго молчит, словно не зная, что сказать.

– Посмотри, как много народа, – продолжает она, будто и не было вопроса. – Твоего отца очень любили.

Алекс оглядывает скамьи, но никого не узнает. Скорбь – как костюм. Все эти силуэты в черном похожи на всех и в то же время ни на кого. Ей четыре года. Ей трудно вспомнить тех, с кем она встречалась десять дней назад, что уж говорить о друзьях отца, которых она видела, может, один раз за свою короткую жизнь… Это просто невозможно.

Мать берет ее за руку, и вместе они выходят из церкви, хотя церемония еще не закончена.

– Думаю, ты слишком маленькая, чтобы оставаться дальше, моя дорогая. Твой папа видит тебя, он знает, что ты здесь. Пойдем, присядем чуть подальше. Ты помнишь мою подругу Мари? – говорит она, направляясь к скамейке под платанами. – Она сейчас придет за тобой, и ты проведешь у нее несколько дней, пока я улажу остальные дела.

К ним подходит женщина с кудрявыми волосами.

– Вот и она. Ты увидишь, она очень добрая. Ты знала ее, когда была совсем малышкой.

Алекс хочется плакать. Она не хочет расставаться с мамой, но еще меньше она хочет ее огорчать и поэтому сдерживается. Она знает, что маме сейчас очень тяжело, – она несколько раз слышала, как та повторяла по телефону, словно припев грустной песни: «Я никогда не думала, что мне придется пройти через такое. Это какой-то кошмар». Алекс даже не знала, с кем мама говорит, но слышала это, когда не могла уснуть и сидела на верхней ступеньке лестницы.

Подходит Мари, и выглядит она не очень приветливо. Она жует жвачку, засунув обе руки в карманы черно-красного атласного бомбера, в ушах у нее сверкают большие золотые кольца.

– Спасибо, Мари.

– Прости, но я должна тебе повторить, эта твоя идея – просто отстой.

Алекс лучше всего запоминает грубое слово, потому что ей самой запрещено так выражаться. Мама достает из сумки маленький блестящий пакетик.

– Иди посиди там, дорогая. Маме нужно поговорить с подругой.

Взгляд девочки сразу загорается.

– Бэбис![6]

Алекс направляется к скамейке в нескольких метрах от них. Она уже почти не слушает разговора взрослых – слишком занята распаковкой пакета с пластиковой фигуркой, но все же улавливает отдельные слова, что-то вроде «не при ребенке» и прочие обрывки фраз.

– Как долго?

– Всего несколько дней.

– А потом? Если замести все это под ковер, оно никуда не исчезнет.

– Я делаю все, что могу. Я прошу у тебя лишь немного времени, Мари.

Женщина вздыхает.

– Что ты хочешь, чтобы я тебе сказала? Конечно, я возьму малышку.

– Спасибо, милая. Я отплачу тебе тем же.

– Честно говоря, очень надеюсь, что не придется.

Мать зовет ее. Опускается на колени, смотрит в глаза, поправляет шарф на ее шее и повторяет то, что уже говорила несколько раз. Алекс проведет у Мари всего несколько дней, недолго. Она сможет звонить ей сколько захочет. Потом она обнимает ее – крепко, очень крепко. Алекс глубоко, очень глубоко вдыхает запах матери.

Eau de Rochas.

Все время, что Алекс проведет у Мари, она будет думать об этом аромате с одной навязчивой мыслью: если она забудет этот запах, то больше никогда не увидит свою маму.

Поэтому она его и не забыла. Даже семнадцать лет спустя.