Август 1938

Жанна повесила свой портрет над кроватью. Когда Сюзанна его увидела, у нее округлились глаза.

– Так это правда? – сказала она. – Ты и правда работаешь в музее, с настоящими художниками?

Жанна даже не подозревала, что ее кузина сомневалась в этом. Она слегка приукрашивала свои рассказы, не желая признаваться, что основное произведение искусства, с которым она соприкасается, – это то, что оставляет время на холстах, та самая пыль, которую без конца поднимают проходящие мимо посетители музея.

– Конечно! – восклицает она, гордо вскинув подбородок. – Это Гюстав Малле нарисовал меня. Он очень талантлив, знаешь ли. И он хочет, чтобы я была его музой.

Сюзанна не могла прийти в себя. Она вдруг почувствовала себя серой, скучной, глупой и пустой. Ведь это она живет в Париже все эти годы, это ей положено встречать мужчин, чтобы рассчитывать однажды выйти замуж. В ее возрасте – 21 год! – уже давно пора. А тут появляется ее кузина и всего за несколько месяцев занимает место лучше, чем у нее.

У Жанны доброе сердце, но после всего, что она пережила, ей необходимо почувствовать, что она чего-то достигла. Семья избавилась от нее при первых же трудностях, зато другие люди, в другом месте, смогли ее оценить. Она хоть и говорит, что ей здесь хорошо, но от отсутствия материнской любви не излечишься. Почему именно ей пришлось уехать? Почему не Марселле, ее сестре, которая на пятнадцать месяцев старше? И почему так быстро? Не успели даже ничего обсудить. Никто не спросил ее мнения.

В том, что бурлит внутри нее, в этой глубокой ране, есть бездна, в которую она старается не упасть. Но на самом деле, как и все, Жанна падает туда же.

И потому, когда она снова встречает взгляд Сюзанны, она вскидывает подбородок и добавляет:

– Он напишет мой портрет и, более того, даже заплатит мне за это.

На следующий день, когда Гюстав приходит в музей, Жанна не теряет ни секунды. Он едва успевает поздороваться, как она заявляет, что согласна. Согласна быть его моделью.

* * *

Гюстав живет в большой квартире в типичном дорогом парижском доме османовского стиля[5] по адресу: улица Риволи, 130. Когда они вместе вошли в здание, Гюстав показал ей маленькую дверь в глубине вестибюля, слева. Жанне нужно было открыть ее и подняться по винтовой лестнице, ведущей на верхние этажи. «Я пойду по главной лестнице», – уточнил Гюстав. «Так надежнее», – добавил он. Увидев закрученную лестницу и выключатель, щелкающий впустую, Жанна засомневалась, что этот путь такой уж надежный. Но ничего не сказала и ступила на первую ступеньку, держась за перила, чтобы не упасть в темноте.

Когда она поднялась к нему на второй этаж, Гюстав объяснил ей, что его родители занимают первый этаж дома, он – второй, а его брат – третий. Жанна представляет, каким был бы ее родной дом, если бы они жили здесь и надо было бы добавлять по этажу на каждого ребенка. «Почему, кстати, у богатых всегда меньше детей?» – думает она, пока паркет скрипит под ее ногами.

Большие окна выходят на улицу, и солнечные лучи наполняют комнату особым светом. Повсюду расставлены разные предметы: на полках, на рояле, на комоде. Казалось, у них нет никакого особого предназначения, а может быть, она просто его не знает.

– Пойдемте со мной, – говорит Гюстав, – я пишу в другой комнате. Здесь слишком просторно, это мешает мне сосредоточиться.

Жанна послушно следует за ним, и они входят в более тесное помещение, где стоит большой мольберт.

– Садитесь вот сюда, если вы не против.

Гюстав указывает на диван, и Жанна послушно садится. Она напоминает школьницу в первый день занятий: спина прямая, коленки вместе, руки чинно сложены одна на другую. Гюстав берет холст, на котором уже сделаны карандашные наброски, и ставит его перед собой. Он коротко вздыхает, расслабляет плечи и начинает работу.

– Подождите, Жанна. Знаете, что мы сделаем? Вы сейчас встанете, три раза подпрыгнете на месте, повернетесь один раз налево, один раз направо, а потом снова сядете.

– Простите?

– Вам нужно расслабить тело. Ваша поза… Вам не хватает естественности.

Жанне немного обидно. Она хмурит брови, но подчиняется. Когда она снова садится, Гюстав едва удерживается от улыбки.

– Вот так – отлично.

Сначала Жанна спрашивает себя, как она выдержит этот взгляд. Эти серые, пронизывающие насквозь глаза смущают ее. Но потом, постепенно, с каждым новым сеансом, она начинает думать о другом: как она переживет отсутствие этого взгляда. Жанна начинает бояться окончания работы над портретом, возвращения к той скромной жизни, что ей предназначена, и завершения этих тет-а-тет с Гюставом. Иногда они разговаривают, он расспрашивает ее, как ей жилось раньше и как живется теперь. Сначала ей было неловко, но Гюставу, казалось, было искренне интересно. И она начала рассказывать. Она объясняет, что больше всего из прежней жизни ей не хватает гусей. Это может показаться глупым, но именно они дарили ей больше всего любви. Однажды Одиль даже набросилась на собаку, которая пыталась ее укусить. Гусыня защищала ее так, как никто никогда прежде не защищал. Гюстав не может удержаться от смеха. Тогда Жанна объясняет: «Гуси очень преданные! И когда нужно, бывают довольно грозными». На самом деле птиц вообще воспринимают недостаточно серьезно.

Гюстав отводит руку от холста и смотрит на Жанну. Не так, как он обычно смотрел, чтобы запечатлеть ее образ и воспроизвести его кистью, а иначе – он изучает ее, словно видит впервые, словно пытается понять. Жанну это смущает. На одну секунду, не больше. Тут же она берет себя в руки, отгоняет смущение, и, вместо того чтобы опустить голову и позволить крови хлынуть к лицу, как волна накатывает на берег, она встает, обходит Гюстава и впервые смотрит через его плечо на холст. Она коротко вдыхает, чуть поднимает подбородок и твердым голосом произносит:

– Думаю, вам стоит начать заново.

Ее тон изменился, голос теперь звучит иначе. Есть «до» и есть «после» этого момента, но перемена настолько незаметна, что для того, чтобы уловить ее, понадобился бы микроскоп жизни. Но Жанна заметила.

«Думаю, вам стоит начать заново».

Гюстав делает вид, что не понимает. Может, он действительно не хочет понимать, но в глубине души ему все ясно. С самого начала он писал не Жанну. Он писал ее образ – тот, что все видят на улице. Безымянную оболочку одного из незнакомцев, населяющих землю, которых мы встречаем, не догадываясь, что этот другой мог бы быть нами. И если Бог раздает роли, то все это время Гюстав лишь рисовал костюмы.

Он знает, что это не Искусство. Жанна сказала ему то, что ему необходимо было услышать, то, чего он ждал с того момента, как начал писать. У него есть способности, но ему всегда не хватало этого самого «чего-то еще». Ему не хватает взгляда на жизнь собственными глазами, а не чьими-то еще. У него есть техника, талант, но у него с самого начала отсутствовал фильтр его собственной личности.

Он откидывается назад, и табурет под ним скрежещет по полу. Художник поднимает руку, чтобы продолжить работу, но она тяжело падает на бедро. И тогда, все так же глядя на полотно, Жанна говорит ему, что она сделает все, что нужно. Что сейчас она уйдет. Что вернется завтра. Что за это время он должен будет купить новый холст.

С картиной под мышкой Жанна выходит за порог и исчезает.

С этого дня она больше никогда не пользовалась служебной лестницей.