Вторник, 2 июля 2013

Алекс выходит из бюро находок и снова направляется к платформе, где стоит ее поезд. Она подозревала, что так и будет, но ей все равно досадно. Досадно и неприятно: никаких следов ее смартфона. Как она обойдется без мобильного телефона? Обычно она не так уж привязана к этому устройству, но на этот раз все иначе. Что делать, если она не сможет связаться с нотариусом, который звонил по поводу ее отца? Она быстро идет по вокзалу. Нет времени раздумывать. Дежурный объявляет, что поезд отправляется, и она прибавляет шагу, а затем переходит на бег изо всех сил. Поставив правую ногу на металлическую ступеньку, она успевает заскочить в вагон за несколько секунд до того, как дверь закрывается. Через две минуты раздается сигнал, и поезд покидает Париж.

По прибытии Алекс сталкивается нос к носу с мадам Ролль. Соседка, кажется, нисколько не удивлена так скоро ее снова увидеть. Забирая у нее связку ключей, Алекс чувствует, что соседка хочет ей что-то сказать. Ощущение настолько неуловимое, что она ни в чем не уверена.

Алекс не утруждает себя тем, чтобы открыть ставни, как это делала мадам Ролль накануне. Можно обойтись и так. Она чувствует, что в сердце этого дома скрыт секрет, и еще неизвестно, с кем она захочет им поделиться.

Девушка поднимается на второй этаж и несколько раз простукивает стену: звук ни глухой, ни раскатистый. Она делает удобный для себя вывод: там полые кирпичи. Затем она направляется в гараж и ищет что-нибудь, с помощью чего можно разрушить перегородку. Вчера вечером, прочитав заметку, она посмотрела несколько роликов в интернете и приняла решение: нельзя и дальше оставаться в неведении. Она также не может позвонить матери и потребовать объяснений, поэтому придется действовать более тонко; например, снести стену.

Если мать лгала ей в течение многих лет, она не признается во всем по одному щелчку пальцев. Алекс не может рисковать и упустить шанс на настоящее признание. Ей нужно знать как можно больше, прежде чем затевать разговор, нужно иметь на руках козыри, чтобы сразу заметить тень новой лжи, если она появится.

После ночи, проведенной на каналах о ремонте своими руками, Алекс стала экспертом. Достаточно найти кувалду или, на худой конец, молоток и ударить точно в центр, чтобы сделать небольшое отверстие, которое ослабит перегородку. Затем можно продолжать бить сверху вниз. Звучит несложно.

В кладовке, рядом со стиральной машиной, она обнаруживает полку, на которой лежит множество инструментов, включая кувалду. Она возвращается наверх, надевает садовые перчатки, собирает все силы, представляет этого идиота Адриена Бореля, который унизил ее в прошлом году, и затем наносит удар. Голова кувалды легко входит в стену и застревает там. Чтобы вытащить ее, требуется некоторое время, но Алекс видит, что кирпич крошится. Дальше все становится проще, и уже через несколько минут она просовывает голову и плечи в образовавшееся отверстие. Она решает остановиться на этом. В конце концов, ей нужно пробраться внутрь, а не устраивать здесь открытую кухню в американском стиле.

В пыли, посреди этой темной комнаты, которая не видела света многие годы, стоят несколько картонных коробок, сложенных друг на друга. Алекс вспоминает, что всегда говорила ее бабушка своей дочери, когда та упрекала ее за вечный бедлам в доме: «Порядок ничего не говорит о нас. Порядок – это форма молчания».

Всю жизнь бабушка накапливала вещи. Накапливала в самых разных местах, и, как видно, даже в тех, которых не существовало. Сколько раз Алекс проходила мимо этого тайника? Судя по плану, комната была здесь в 1976 году, но как узнать, когда ее не стало?

У Алекс нет ответа. В конце концов, она бывала в этом доме только наездами, а не росла здесь.

Впрочем, каждый раз, когда она виделась с бабушкой, та говорила ей, что Алекс быстро растет. Так что, пожалуй, сказать, что она не росла в этом доме, было бы не совсем верно. Возможно, пара сантиметров все же набежала здесь, если сложить вместе все те бесконечные летние дни, которые беспощадно проглатывает детство. Алекс скучала и ждала взрослой жизни как освобождения, не совсем понимая, от чего. Она не была пленницей. Но есть тюрьмы более коварные, чем другие, – те, что никто не видит, а значит, из которых никто не может тебя вызволить. Если Алекс и была знакома с тюрьмой, то, без сомнения, с тюрьмой молчания. Она помнила, как при ее появлении тотчас прекращались разговоры. Дети не должны знать всего, оправдывалась ее мать. Но сегодня ей кажется, что она не знает вообще ничего.

Она думает об этом, глядя на коробки. Возможно, все то, что от нее скрывали, находится внутри.

Алекс не решается вынести коробки и расположиться с ними в гостиной или даже в коридоре. Ее инстинкт подсказывает ей, что лучше оставаться в укрытии. Она протягивает руку и нажимает выключатель слева – чудом лампочка загорается. Она замечает, что это светодиодная лампа, и она никак не могла быть установлена здесь в 1970-х годах, поскольку в магазинах они появились лишь в конце 1990-х. Алекс сама удивляется, что знает такие вещи. А знает она это потому, что в нескончаемом потоке слов Жозефа порой встречается и такая невероятная информация.

Она приподнимает крышку одной из коробок и обнаруживает там самые разные вещи: документы, мелкие предметы, разрозненные листы бумаги и несколько фотографий. В этом нет никакой логики. Пустые флаконы от духов лежат вперемешку с катушками ниток, футляром для очков, расческой, открытками, старой перьевой ручкой, монетой в 2 франка выпуска 1943 года, на которой выгравировано: «Труд, Семья, Отечество»[4]. Тут же баночка с этикеткой Bleu de Paris, в которой лежат несколько мелких синих драже. Ежедневник за 1995 год и зеркальце, в которое заглядывает Алекс.

Она думает, что раньше оно всегда отражало лицо ее бабушки, а сегодня – ее собственное.

Что сказало бы ей это отражение, если бы могло заговорить?