Январь 1974

Сегодня Клодин исполнилось 19 лет. Вчера она веселилась с друзьями в доме родителей Жака, которые уехали на выходные. Николь тоже была там, но ушла раньше. Так не было задумано – сестры должны были вернуться вместе, но Клодин умоляла оставить ее ночевать у Жака. Она поставит будильник на шесть утра и вернется пешком. Нужно только, чтобы Николь оставила окно открытым, и тогда, встав на мусорный бак и ухватившись за водосточную трубу, Клодин сможет пробраться в ее комнату и сделать вид, что они спали вместе.

– Пожалуйста… когда нам еще выпадет такой случай, – просит она, опустив глаза.

Николь сначала отказывается, затем соглашается. С Клодин всегда так – ей невозможно сказать «нет». Но в 6:40 она еще не дома. Николь знает: через двадцать минут прозвонит будильник родителей, и начнутся неприятности. Неважно, какой день недели, – у Блондо будильник звонит каждый день ровно в семь. Николь встает, высовывается из окна, смотрит налево, направо, вниз – вдруг Клодин, не одолев подъема, уснула прямо в траве. Ведь вчера вечером, когда Николь уходила, сестра уже выпила больше, чем следовало.

А вдруг что-то случилось? Вдруг на нее напали по дороге? Николь быстро натягивает брюки и блузку и выходит из комнаты как можно тише, чтобы дойти до дома Жака. Но в коридоре до нее доносится шум из туалета. Она осторожно толкает дверь и видит Клодин, исторгающую содержимое желудка в унитаз. Николь собирает ее волосы и отводит от лица прилипшие пряди. Когда в желудке у Клодин, кажется, уже ничего не осталось, сестра помогает ей подняться.

– Пойдем в комнату, я принесу тебе тазик. Если папа с мамой увидят тебя в таком виде…

Клодин с трудом дошла до двери и тяжело рухнула на кровать.

– Как думаешь, я беременна? – спрашивает она, едва переводя дыхание.

Николь едва удерживается от смеха.

– Думаю, ты слишком много выпила.

– Я не так уж много пила, знаешь ли.

– Во всяком случае, ты не можешь «уже» быть беременной, – отрезала Николь, слегка смутившись собственного намека.

Клодин тоже краснеет. И, поскольку это ее сестра, которую она знает наизусть, Николь вдруг понимает: эта ночь для Клодин не первая.

Она взмахивает рукой, словно прогоняя с лица эмоции, которые могли там отразиться: удивление, тревогу и затем печаль.

Она-то думала, что между ними нет секретов.

– В любом случае, учитывая, в каком состоянии ты была вчера, когда я тебя оставила, тут и сомнений нет. Хочешь бокал красного вина?

– О нет! – восклицает Клодин с отвращением.

– Ну вот видишь. Ты слишком много выпила. Оставайся тут, я схожу за тазиком и принесу тебе воды.

К вечеру Клодин немного оживает. Но на следующее утро она снова плохо себя чувствует, и ее опять тошнит.

– Когда у тебя были последние месячные? – спрашивает Николь встревоженно.

Хоть мать и просила их записывать «такие вещи», Клодин всегда забывает. То она не дома, то убеждает себя, что запомнит. В итоге она никогда ничего не помнила, но месячные приходили раньше, чем она успевала забеспокоиться.

– Ну так что? – нетерпеливо спрашивает Николь.

– В тот день, когда мы покупали сорокопятку Джо Дассена, на день рождения Маризы.

Николь размышляет, затем быстро подсчитывает на пальцах.

– Это были последние?

– Да.

– Ты шутишь? Это же было больше двух месяцев назад!

Клодин начинает плакать. Сначала тихо, потом все громче.

Николь укоряет себя за то, что отреагировала так резко, но, с другой стороны, как можно быть такой безответственной?

– Успокойся, – говорит она, проводя рукой по волосам сестры. – Конечно, ты еще очень молодая, но, в конце концов, это же хорошая новость. Я же буду рядом, буду помогать. И потом, ты ведь любишь своего Жака, правда?

Но Клодин не успокаивается. Напротив, она задыхается, дрожит, и кажется, что ей не хватает воздуха. Спустя несколько бесконечных секунд ей удается выдавить из себя несколько слов.

– Я… это не… только… он…

– Что? Клодин… я ничего не понимаю.

– Два месяца назад я… я еще не была с Жаком.

* * *

У Николь на курсах учится девушка, которая сделала аборт. Она на неделю пропала, а потом вернулась, бледная, с пустым взглядом. Конечно, официально ничего не было известно, но слухи разошлись: Сильвия была беременна, а потом – перестала, в мире, где прерывание беременности по собственной воле считается преступлением, наказуемым по закону. Николь уговаривает сестру не волноваться, но глубоко внутри у нее самой паника. В памяти еще хранится суд над Мари-Клер Шевалье, семнадцатилетней девушкой, которую чуть не осудили за аборт после изнасилования. Ее мать и всех женщин, которые ей помогали, тоже судили. Это было всего два года назад. Мари-Клер и Клодин родились в одном году. Достаточно, чтобы кто-то донес на нее, – и тогда уже почти ничего нельзя будет сделать. Женское слово ничего не значит перед мужским. К счастью, тогда одна очень известная дама-адвокат взяла дело в свои руки, но так бывает не всегда. И потом, они-то с Клодин никого не знают.

Николь пугается не столько возможного приговора, сколько того, как найти кого-то, кто знает, что делать. В народе ходят жуткие истории. Не говоря уже о женщинах, которые вдруг умирают якобы от лихорадки или от падений с последующими загадочными кровотечениями. Эти мысли парализуют ее.

Николь советует сестре ничего не говорить. Всегда можно найти сходство там, где его нет. В конце концов, сама Клодин не очень похожа на родителей, и все же ни у кого не возникает сомнений по этому поводу. Николь повторяет это, пытаясь успокоить ее. Но кое-что мешает Николь самой верить в свои слова. Во-первых, и у Жака, и у Клодин голубые глаза. Она не знает, почему вдруг вспомнила уроки биологии на тему генов. Насколько она помнила, у ребенка не могут быть глаза другого цвета. Голубой + голубой = голубой.

– Ты помнишь, какого цвета у Алена глаза? – спросила Николь, стараясь говорить легким тоном.

– Карие. А что?

Клодин не дурочка, она видит, что Николь ходит вокруг да около, пытаясь вывести ее на что-то, что та сама прекрасно знает. Поэтому она не хочет терять зря времени.

– Если ребенок появится в срок, то еще можно будет сказать, что он родился раньше положенного. Но если он появится хотя бы на пятнадцать дней раньше, тогда останется уповать только на то, что у Жака с математикой совсем плохо.

* * *

Николь сидит на террасе кафе в районе города, куда она никогда не заходит. Небо затянуто тучами, но на ней солнечные очки. Возможно, они только привлекают к ней внимание, но мысль о том, что ее могут увидеть вместе с Сильвией, вызывает у нее тревогу. Она настолько сосредоточена на своей миссии, что не замечает, что таким отношением она усугубляет тяжесть приговора женщинам, которые и так несут двойное наказание.

Ее нога нервно дергается под столом, а кофе, который только что принес официант, она выпивает залпом, не замечая, как горячий напиток обжигает ей нутро. Она здесь, чтобы защитить младшую сестру, – вот что она повторяет себе, когда желание встать и уйти становится невыносимым.

– Добрый день.

Николь вздрагивает – перед ней стоит Сильвия, а ее отсутствующий взгляд напоминает, что девушка здесь, но могла бы быть и в любом другом месте. Они не были подругами, и, честно говоря, Николь не помнит, чтобы обращалась к ней хоть раз за прошедший год. Но на прошлой неделе, когда она сказала, что ей нужна помощь, Сильвия не колебалась ни секунды.

– Спасибо, что пришла, – спешит сказать Николь.

Сильвия смотрит на нее пустым, рассеянным взглядом, в котором невозможно ничего прочесть.

– Я… я полагаю, что с тобой кое-что произошло в этом году… что-то, что происходит и с моей… с одной моей подругой. И я подумала, что, может быть, ты могла бы дать мне контакты тех, кто тебе помог.

Сильвия пристально смотрит на нее, словно пытается убедиться, что все это правда и что она ничем не рискует. В конце концов, это вполне могло быть ловушкой, чтобы сдать ее или схватить ее «добрых фей». Но через несколько секунд она прерывает молчание.

– Есть такая организация, группа женщин, которые собираются вместе, чтобы вязать в одной квартире недалеко от крытого рынка. Они называют себя «Вязальщицы». Вот адрес, – говорит она, записывая на клочке бумаги, – можешь пойти к ним, скажешь, что от меня.

– Спасибо.

– У меня не все прошло гладко, были осложнения. Когда я обратилась в больницу и врач, который меня осматривал, понял зачем, он прошипел: «Еще одна потаскуха», и больше не сказал мне ни слова. После операции он зашел в мою палату и сказал: «Мое молчание имеет цену, мадемуазель». Не знаю, как я нашла в себе силы, но ответила: «Мое тоже». Это его сбило с толку, и он ушел. С тех пор я постоянно боюсь. Думаю, это именно то, чего он хотел, – таким образом наказать меня.

Чтобы не выдать своего волнения, Сильвия откашливается.

– Будь осторожна. И главное, главное – никогда, никому не называй их имен.

* * *

В последующие дни Николь хлопотала обо всем с такой энергией, которой сама в себе не подозревала. Клодин же, казалось, пропускала все сквозь себя, словно ее сознание решило временно покинуть тело, чтобы не быть свидетелем того, что с ней вот-вот должно было произойти. В течение трех дней она выполняла приказы сестры и не произносила ни слова, кроме «да» и «ладно».

Николь набрала номер, записанный на клочке бумаги, который дала Сильвия, и женщина на другом конце провода велела прийти в пятницу вечером с клубком пряжи. Так Николь и сделала. Купила клубок пепельно-серой шерсти и поднялась по ступенькам старого покосившегося дома, крепко держа за руку сестру. На самом верхнем этаже находилась ассоциация «Вязальщицы». Когда дверь открылась, на пороге появилась крошечная женщина, сухая как веточка. Она взглянула на клубок пряжи в руках Николь и кивнула, прежде чем впустить их внутрь. Сестры оказались в квартире, погруженной в полумрак, где десятки и десятки клубков пряжи были свалены в кучки.

– Нужно будет сказать, чтобы приносили другие цвета, – обращается она к другой женщине. – А то все это черное и серое скоро будет выглядеть подозрительным.

Она поворачивается к сестрам:

– Хотите чаю?

– Э-э-э… нет, спасибо.

– Есть диван, если хотите присесть. Для кого это?

– Для сестры, – отвечает Николь.

– Какой срок?

– Примерно восемь недель… Может быть, больше.

– Понятно.

Женщина исчезает за дверью и через минуту возвращается с двумя чашками.

– Большая Мими – акушерка. Она вами займется. Она делает это уже больше двадцати лет. Что касается денег, то заплатите сколько сможете. Мы здесь не для того, чтобы наживаться на несчастьях женщин, но, чего таить, у нас тоже есть расходы, – сказала она, разводя руками и указывая на стены квартиры. – Если никто не будет платить, мы не сможем продолжать.

Николь хватается за сумку и хочет достать кошелек, в который положила все свои сбережения.

– Не нужно торопиться, – останавливает ее женщина. – А вот вам, – обращается она к Клодин, – нужно идти. Большая Мими подойдет к вам в комнату слева. Можете лечь на кухонный стол.

– Можно мне с ней?

– Мы предпочитаем избегать этого, – отвечает женщина. – Из соображений гигиены и… да и по другим причинам, – добавляет она уклончиво.

Николь берет сестру за руку, притягивает к себе и обнимает.

– Все будет хорошо.

Клодин кивает и, не произнеся ни слова, словно автомат, направляется вглубь квартиры.

– А пока, если хотите, можете что-нибудь связать… А то шерсти у нас предостаточно, а вот одеяла, чтобы прикрыться, не хватает, – говорит женщина с легкой улыбкой.

Николь принимается за вязание, стараясь делать петли как можно ровнее. При первом крике боли Клодин она вскакивает с дивана, но женщина, которая встретила их, жестом приказала ей сесть обратно. Да, она знает, это мучительно. Но нужно стиснуть зубы и ждать, когда этот ужас пройдет. Вмешательство только замедлит процесс и продлит страдания, а продлевать страдания – плохая идея. Поэтому, когда ее сестра вновь закричала, на этот раз с более приглушенным стоном, Николь сосредоточилась на вязании и ускорила темп. Крики усилились, но, наверное, Клодин пришлось прикусить полотенце, потому что звук стал не таким резким.

– Нужно помнить о соседях, – объяснила женщина, словно могла читать ее мысли.

Николь не моргнула. Глаза ее были полны слез, она уже ничего не видела, но подняла повыше локти и продолжила ритмичный и размеренный танец спиц.

Наконец крики стихли, но тишина, вместо того чтобы успокоить ее, лишь усилила тревогу.

Когда Клодин наконец возвращается, кажется, что боль полностью овладела ее лицом. Она передвигается маленькими шажками. При виде сестры, такой слабой и уязвимой, пережившей испытание, которое убило что-то в ней, у Николь сжимается сердце.

– Как только начнется кровотечение, выньте катетер и выбросьте его в самый дальний мусорный бак. В субботу и воскресенье еще будет идти кровь, но в понедельник вы уже будете в состоянии вернуться на работу. Если к тому времени у вас поднимется температура, немедленно отправляйтесь в больницу, скажите, что вы беременны и не понимаете, что происходит, – сказала женщина.

Николь кивает и благодарит большую Мими и вторую женщину, которая не назвала своего имени. Перед уходом она кладет на стол деньги. Она знает, что некоторые берут за эту операцию до 3000 франков, но у нее есть только 700 франков – все, что осталось от случайных заработков, когда она присматривала за соседскими детьми или подрабатывала летом кассиром в лавке по соседству. Все ее сбережения. И ее мечта тоже – когда-нибудь увидеть итальянские озера.

На улице Николь поддерживает сестру за локоть, и они медленно идут к автобусной остановке. Сейчас они вместе поедут до конечной, подождут там столько, сколько потребуется для начала процесса, чтобы как можно дальше и как можно незаметнее избавиться от катетера. А потом вернутся домой. Словно ничего и не было. Но, конечно, обе знают: ничто уже не будет как раньше.

В автобусе Клодин кладет голову на плечо сестры и позволяет ей свободно покачиваться в такт неровностям дороги. Когда Николь думает, что сестра уснула, до ее ушей доносится шепот:

– Спасибо… Все, что ты когда-нибудь захочешь, все, о чем ты попросишь, я все сделаю.