В небольшой кабинет начальника Московского уголовного розыска набилось столько народа, что не всем нашлось место, куда сесть.

На присутственном диване расположились товарищи Фогт и Аскольд. Первый беспрестанно елозил так, будто его масштабное основание колола сломанная пружина. Второй — наоборот, был до неприличия расслаблен: раскинул руки по спинке дивана, забросил ногу на ногу и с меланхоличным видом рассматривал игру бликов на носке своего лакированного штиблета.

Комиссар Балыба с обескураживающей бесцеремонностью занял место хозяина кабинета. Остальные стулья, а также два подоконника оккупировали сотрудники УГРО, среди которых были Маркизов, Котов и Савушкин.

При появлении начальника и его спутника двое последних поднялись, уступая свои стулья вошедшим. Дмитрий Николаевич садиться отказался, встал у двери, опершись плечом о косяк и всем своим видом давая понять, что он здесь играет исключительно совещательную роль. Александр Максимович предложенный ему стул тоже проигнорировал. Несколько секунд он в упор смотрел на зарвавшегося Балыбу, однако тот не то что не соизволил подняться с начальничьего места, но даже и бровью не повел. Тогда Трепалов по-мальчишечьи уселся на стол, оказавшись, таким образом, к чекисту спиной.

— Товарищи! — провозгласил Александр Максимович так зычно и задорно, будто начал не совещание, а митинг. — Пролетарская республика доверила нам дело чрезвычайной важности! От того, сдюжим мы или кингстоны откроем, зависит судьба революции!

Трепалов обвел взглядом свое воинство. У новичков возбужденно загорелись глаза, бывалые сыскари выглядели чинно, но в их взглядах искрился охотничий азарт.

— Когда еще при прошлом царе сладили свадьбу меж Алискиной сестрой и московским генерал-губернатором, немцы за свою принцесску дали приданым корону в четыре с половиной фунта золота, да с каменьями, что твой орех, — продолжил излагать Александр Максимович. — Теперь прусские империалистические крохоборы требуют вернуть их кокошник и грозят, если не вернем, снова войной на нас двинуть. Мы им хоть сейчас готовы цацку отдать… Пущай подавятся! Все равно наши немецкие товарищи скоро в Германии победят, а значит, реликвия эта трудовому народу принадлежать станет… Да только какая-то несознательная, но очень уж закомуристая сволочь сперла немецкую корону, подставив под удар безопасность и престиж нашего молодого Советского государства. Мы, товарищи, должны удар этот во что бы то ни стало отвести, а именно: найти пропавшую корону, а заодно и вора взять на цугундер. Такая вот, товарищи, у нас с вами революционная задача! В помощь для ее решения к нам направлены товарищ Балыба из ВЧК, товарищ Фогт из государственного хранилища, товарищ Аскольд из… от науки, в общем… и товарищ Руднев, с которым многим из вас и раньше дело иметь приходилось как с многоопытным и первостатейным сыщиком.

Окончив агитацию, Трепалов четко и лаконично изложил суть дела и все известные по нему факты. В кабинете загудели голоса, старожилы деловито задавали вопросы по существу, новички все больше возмущались происками врагов революции и высказывали скоропалительные версии, основанные преимущественно на классовом резоне. Более всех вошел в раж товарищ Котов.

— Да чего тут расследовать? Ежику понятно, что это всё сами же немецкие буржуи и затеяли, чтобы клин вбить между нами и германским пролетариатом. Вот, дескать, какие они, большевики! Чужое добро — национальное достояние немецких братьев по революционной борьбе — захапали и отдавать не хотят. А помогли прусским гадам наши недобитки, — Семен Гаврилович недобро покосился на Руднева и Фогта, а потом с соратнической простотой обратился к Балыбе: — Товарищ чекист, у профессоров да ювелиров, что к короне касательство имели, часом, немцев в родне нету?

— Личные дела фигурантов засекречены, — сухо отчеканил Балыба.

На лице комиссара застыло неприятное выражение, в котором мешались высокомерие, досада и мстительность. Балыба явно не ожидал, что Трепалов столь недвусмысленно обозначит его всего лишь как помощника, а не начальника, и теперь со свойственной мелочным натурам злопамятностью жаждал реванша.

— Если вы, товарищ Трепалов, хотите получить доступ к делам, — заявил он в спину Александра Максимовича, — вам придется обратиться с заявлением на имя начальника особо секретного отдела товарища Горбылева. И если он сочтет необходимым…

Начальник Московского уголовного розыска глянул через плечо и поцокал языком.

— А что так, к начальнику-то? Ваших полномочий, товарищ Балыба, разве не хватит?

— Моих хватит, — впервые с начала совещания заговорил Руднев. — Горбылев гарантировал мне доступ ко всей информации, касающейся расследования. Так что прошу до вечера предоставить личные дела свидетелей.

Балыба хотел что-то ответить, да только зубами лязгнул, словно пес, упустивший сиганувшего через забор воришку.

— И еще, — продолжил Дмитрий Николаевич таким тоном, что сыщики смотрели на него кто с уважительным почтением, а кто с одобрительным удивлением, — сегодня же верните сыскной архив, который сотрудники ВЧК изъяли здесь в конторе и на квартире Анатолия Витальевича Терентьева.

Во враждебном взгляде Балыбы промелькнуло недоумение, которое, впрочем, тут же превратилось в злорадство.

— О чем вы говорите, товарищ Руднев? Мы никакой архив не изымали.

Дмитрий Николаевич переглянулся с Трепаловым.

— Как так не изымали? — медленно и с нажимом переспросил Александр Максимович.

Он соскочил со стола и теперь невежливо нависал над своим собеседником.

— А вот так, — пожал плечами Балыба, а потом неожиданно шарахнул по столу кулаком. — Что, товарищи сыщики, прошляпили свою картотеку?! Да вас за это под трибунал! В чьих руках теперь все эти документы, а?! Как вас после такого до чрезвычайного дела допускать можно? Имейте в виду, товарищ Трепалов, сегодня же на стол товарища Горбылева ляжет мой доклад…

— Помолчите, Балыба! — оборвал чекиста Руднев и обратился к Трепалову: — Александр Максимович, вы говорили, что вам было предоставлено распоряжение за подписью Дзержинского?

Руководитель Московского сыска коротко кивнул и так зыркнул на Балыбу, что тот счел за лучшее ретироваться с начальничьего места. Трепалов сел за свой стол, отпер один из ящиков, вынул оттуда бумагу и протянул Дмитрию Николаевичу. Тот быстро пробежал документ глазами и повернулся к Балыбе.

— Удостоверение свое покажите, — приказал он.

— Что-о?! — Балыба аж задохнулся от такой наглости.

— Удостоверение, говорю, покажите, — невозмутимо повторил Руднев. — Оно же у вас Дзержинским подписано? Я хочу сверить подписи.

Чекист заглянул в бумагу и растерянно замер.

— Дайте ваше удостоверение, — в третий раз повелел Дмитрий Николаевич, и на этот раз Балыба вынул из кармана свой мандат.

Руднев бегло взглянул и объявил:

— Подпись поддельная, но сходство крайне велико. Не просто срисовали с образца — рука набита.

Трепалов тоже посмотрел в бумаги и недоверчиво спросил:

— Вы уверены? Я разницы не вижу.

— Уверяю вас, у меня в этом деле особый дар, — ответил Дмитрий Николаевич, возвращая Балыбе его удостоверение, и в свою очередь спросил, обращаясь уже ко всем сыщикам: — Кто присутствовал при изъятии и сможет описать мне внешность мнимых чекистов? Я нарисую портреты. Посмотрим, может, удастся установить личности.

— Думаете, это имеет отношение к похищению венца? — уточнил Трепалов.

— Не знаю, но совпадение странное, — отозвался Дмитрий Николаевич. — В любом случае станем разматывать все ниточки.

— А еще какие ниточки мотать будем? — живо спросил Александр Максимович.

— Немцев нужно искать! — снова оседлал своего боевого коня товарищ Котов. — Ну ведь точно, без них — без сволочей — не обошлось!

Несколько голосов бодро поддержали предложение Семена Гавриловича, однако большинству сыщиков версия с происками коварных германских буржуев, очевидно, не казалась убедительной.

— Я бы по скупщикам прошелся и ломбардам подпольным, — предложил Маркизов, который до того помалкивал и всячески старался не встречаться с Дмитрием Николаевичем взглядом. — Четыре фунта золота одному блатокаю нынче уж не сплавишь, помельчал народ, коммерцию подрастерял. А если, говорите, камушки в короне редкой цены были, так тут и вовсе всего пару персонажей в Москве осталось с эдаким масштабом и специализацией.

— В этом нет смысла, — возразил Руднев и поморщился от резкости и очевидной неприязненности своего тона.

Не хотел Дмитрий Николаевич старое поминать, считая, что в сложившихся обстоятельствах это совсем неуместно, но сдержать обиды не сумел: очень уж остро и болезненно кололо его воспоминание о циничных обвинениях и унизительном допросе, учиненном бывшему графу бывшим титулярным советником.

— Это ничего не даст, Велизар Евграфович, — преодолев себя, Руднев заставил свой голос звучать ровно и почти дружелюбно. — Реликвию похитили не ради золота и камней.

— Почему вы так думаете? — живо спросил Трепалов.

— Потому что это нерационально. Незаметно вынести целиковую корону сложно, она объемная и тяжелая — ни в сапог, ни за пазуху такую не спрячешь. Кромсать ее на части в хранилище тоже дело хлопотное, требующее инструментов, навыков и времени. К чему такие сложности, если тут же рядом имеются более компактные предметы: золотые монеты, бриллиантовые броши, ожерелья жемчужные? Я ведь не ошибаюсь насчет ассортимента, Ипполит Эдуардович?

Фогт закивал, словно китайский болванчик, и затараторил, слегка заикаясь от волнения:

— Да-да-да! Там было из чего выбрать! В государственном хранилище собрано ценностей на двадцать пять миллионов рублей. Я имею в виду царский рубль по курсу 1914 года… Ой!.. То есть… Мы ориентировались на первоначальную оценку… Ведь речь в основном о фамильных драгоценностях и частных коллекциях… Но я не о том!.. Гражданин сыщик очень верно подметил, в хранилище много мелких предметов, которые легче вынести, но есть одна заковырка…

— Какая еще заковырка? — Балыба счел необходимым напомнить о себе совершенно никчемным вопросом, которым лишь сбил Фогта.

— А? Что?.. Ну да! Вы, товарищи, ведь представляете себе, как устроено банковское хранилище?

Из всех «товарищей» устройство банковского хранилища представляли себе только «господа», но Ипполита Эдуардовича это не смутило, и он суетливо продолжил:

— Ценности хранятся по отдельным ячейкам. У каждой свой ключ, который выдается только по особому распоряжению. Если у воров был ключ или дубликат ключа от ячейки, где хранился венец Фридриха Барбароссы, другой ячейки они открыть не могли. То есть не было у них возможности забрать вместо короны пригоршню монет.

— Так может, ключ от короны бандитам было проще раздобыть, чем любой другой? — предположил Трепалов.

— Исключено! — замахал руками Фогт. — Все ключи хранятся одинаково строго и выдаются по сложной процедуре. Кроме того, злоумышленникам нужно было не только иметь ключ, но и знать ячейку, для которой он предназначен. По пометке на ключе это так просто не определить.

— Так можно подобрать, — заметил Маркизов.

Ипполит Эдуардович снова изобразил бурную протестующую жестикуляцию.

— Ячеек свыше пятисот. На подбор потребовалось бы более часа, а находиться в хранилище можно лишь пятнадцать минут. Далее дверь автоматически запирается, и вор оказывается в ловушке.

— Выходит, и впрямь реликвию знающие люди вынесли, — резюмировал Трепалов.

— Ага! — торжествующе провозгласил товарищ Котов. — Я ж говорю, профессоров и ювелиров трясти надобныть, которые к ключу доступ имели!

— Думаю, трясли их достаточно, — хмуро произнес Дмитрий Николаевич, вопросительно и враждебно взглянув на Балыбу. — И если они до сих пор ничего не сказали, то и не скажут. Либо по причине своей непричастности, либо опасаясь кого-то больше, чем ВЧК. Например, заказчика.

— Какого еще заказчика? — не понял Трепалов.

Руднев терпеливо объяснил:

— Вы, Александр Максимович, сами только что сказали, что венец украли целенаправленно. Вряд ли кто-то пошел на такое сложное и рисковое предприятие, не зная заранее, как и кому продать бесценную реликвию. Это ведь не часы золотые на муку выменять! Я уверен, что за похищением стоит некто, кому зачем-то потребовался венец Фридриха Барбароссы. Собственно, именно этот некто является исходной точкой преступления, а вовсе не воры, которых просто наняли для осуществления кражи.

— Хотите сказать, что нужно искать заказчика? — уточнил Трепалов.

— Именно, — подтвердил Руднев. — С учетом того, что с момента кражи до ее обнаружения скорее всего прошло несколько дней, похититель успел передать реликвию заказчику, ну или посреднику. Хуже всего, если заказчик находится за границей. В этом случае предполагаю, что реликвия уже покинула пределы России и без дипломатического скандала нам до нее не добраться.

— Все-таки пруссаки проклятые! — ввернул неугомонный Котов и хлопнул себя по колену.

Дмитрий Николаевич развел руками, как бы говоря, что не исключает и такой версии.

Сыщики заметно приуныли. Даже их начальник утратил свой ухарский запал и выглядел теперь несколько потерянно.

— И как вы предлагаете искать заказчика, Дмитрий Николаевич? — спросил он без особой надежды в голосе. — Это же может быть кто угодно!

— Вовсе нет, — возразил Руднев. — Во-первых, «кому угодно» корона не нужна. У заказчика должен быть серьезный мотив, для того чтобы затеять рисковую игру. Вот, например, гражданин Котов занятную версию про немцев высказал. Не то чтобы я был с ней согласен, но ход мысли правильный. Cui podest malum?[51] То есть ищи, кому это нужно.

— С куем понятно, — приободрился Александр Максимович, — а во-вторых что?

— Во-вторых, заказчик должен был либо как-то расплатиться с похитителем, либо, наоборот, поставить его в зависимое положение и принудить к преступлению. Я склоняюсь ко второму варианту. Очевидно, что кто-то из арестованных служащих хранилища должен быть в той или иной степени причастен к краже. Допрашивают их жестко, — Дмитрий Николаевич метнул холодный ненавидящий взгляд на Балыбу, — но этот человек молчит. Деньги или иные полученные блага такой стойкости не объясняют. Как я уже сказал, куда вероятней, что человек не признается, потому что чего-то или кого-то боится. Выдай он заказчика, и ему или, возможно, его близким будет грозить еще большая беда. Вариантов столь серьезной опасности для обывателя не так уж много: угрозы со стороны бандитов, происки шантажиста или давление со стороны лица, облеченного властью. Проштудируем личные дела, опросим знакомых, соседей и сослуживцев, глядишь, и нащупаем слабое место, за которое ухватили делинквента.

На несколько секунд в кабинете повисло напряженное молчание. Сотрудники уголовного розыска обмозговывали слова Руднева, а те из них, кто был новичком, еще и пытались разобраться, с чего вдруг в их душу закралось противоречащее пролетарской доктрине сочувствие к вору. Что касается Балыбы, то он и вовсе вид имел какой-то растерянный и даже напуганный. После того как Руднев предложил искать заказчика, чекист то и дело нетерпеливо посматривал на телефон, не иначе как желая поскорее отчитаться перед начальством и козырнуть новой перспективной идеей. Теперь же Балыба смотрел на аппарат с опаской и, похоже, мучительно пытался принять какое-то непростое решение.

Странная перемена настроения чекиста от взгляда Дмитрия Николаевича не ускользнула, но делать какие-либо скоропалительные выводы он не спешил, особенно потому, что уж больно неприятен ему был этот человек, да и вся та организация, которую тот представлял.

Покуда Руднев наблюдал за метаморфозами чекиста, Трепалов уже начал раздавать указания своей гвардии, и спустя пять минут бо́льшая часть присутствующих на совещании сыщиков отправилась опрашивать свидетелей и выяснять подноготную служащих государственного хранилища. Покинул кабинет начальника УГРО и товарищ Фогт.

— Теперь давайте решать, кому и на кой черт старонемецкий кокошник сдался? — бодро предложил Александр Максимович и широким жестом передал слово Рудневу.

Однако на этот раз Дмитрий Николаевич мнения высказывать не стал, а уступил трибуну до сих пор помалкивающему адепту рационалистических психодуховных практик.

— Что вы думаете на этот счет, Аскольд?.. Простите, не знаю вашего отчества.

— Зовите меня просто Аскольдом, — с мистическим подвыванием ответствовал представитель от науки. — Это имя снизошло на меня вместе со звездной праной и полностью сплелось с моим нефешем[52]. Важно имя, которое резонирует с сехемом, а отчество и фамилия — это все тлен.

Трепалов хмыкнул, нацарапал что-то на листке бумаги и пододвинул Рудневу. «Прикажу негласно проверить его личность», — прочел Дмитрий Николаевич надпись, сделанную кривым и почти детским почерком. Руднев кивнул, дескать стоит, и настойчиво вернул эксперта по материалистическому эзотеризму в русло предметного разговора.

— Вы, гражданин Аскольд, упоминали какой-то Канон, который якобы имеет отношение к мистическим свойствам венца Фридриха Барбароссы. Значит ли это, что приверженцы метафизических воззрений причисляют реликвию к ритуальным артефактам?

Товарищ Аскольд возмущенно фыркнул.

— Ритуальный артефакт — это хоругвь или кумачовое знамя, то есть суть бездуховная мертвая материя, призванная лишь обозначать принадлежность обряда к тем или иным традициям и служить чем-то вроде театрального реквизита. Венец Фридриха Барбароссы — это сгусток живой инфернальной энергии, это сосредоточие пламени Сурта[53]…

Трепалов демонстративно покашлял, перебивая вошедшего в раж эзотерика.

— Знаете, товарищ Аскольд, — произнес он с нравоучительной интонацией, — у нас на «Рюрике» лейтенантишка один служил. Образованный — страсть! Пять языков знал и изъяснялся всегда уж больно по-ученому. Нашему брату — простому матросу — ни хрена не разобрать. Так вот, когда мы у Готланда на мине рванули, каперанг приказал умника этого в каюте запереть, чтобы он своей ученой околесицей никому мозги не канифолил и с толку бы никого не сбивал. Это я вам к тому, товарищ научный эксперт, что вы бы попроще излагали, а главное по существу.

Товарищ Аскольд скроил оскорбленную мину и театрально дернул свой напомаженный испанский ус.

— Хорошо! — обиженно заявил он. — Я постараюсь объяснить доступно. Венец Фридриха Барбароссы — это нечто вроде гальванического устройства… Это понятно?

— Понятно, — подтвердил Александр Максимович. — Электрическая батарея.

— Не совсем… — научный эксперт картинно пощелкал пальцами, подбирая слова. — Венец вырабатывает энергию совсем иного рода. Энергию власти и удачливости, если угодно. Подсоединившись к этому источнику в соответствии с Каноном, то есть соблюдая определенный подход, человек делается непобедимым владыкой и полководцем.

— Сказки! — презрительно хмыкнул все еще остававшийся в кабинете Котов. — Да кто в такое поверит?!

— Очень правильный вопрос! — снова поддержал Семена Гавриловича Руднев. — Много ли тех, кто осведомлен о невероятных свойствах артефакта и при этом является, так сказать, адептом изложенной вами, гражданин Аскольд, теории?

Мастер психодуховных практик фальшиво и нарочито громко расхохотался.

— Вы сели в лужу, monsieur détective[54]! — заявил он, отсмеявшись. — Вы, конечно, нафантазировали себе, что на реликвию позарился кто-то из моих уважаемых коллег? Абсурд! Никто из посвященных никогда бы и пальцем не прикоснулся к венцу…

— Это почему? — снова перебил разошедшегося эксперта Трепалов.

Товарищ Аскольд тяжело вздохнул и закатил глаза, будто ему едва хватало выдержки для объяснения прописных истин скопищу непроходимых тупиц.

— Я уже говорил вам про соблюдение Канона. Не стану углубляться в подробности, отмечу лишь один важный для вашего расследования нюанс. Обрести силу, которую способен даровать венец Фридриха Барбароссы, можно лишь при условии, что реликвия получена вами по праву. Поскольку венец по своей сути является монаршей короной, то таким правом могут обладать лишь властители государственного масштаба, либо унаследовав венец, либо его отвоевав. Тот же, кто решится получить артефакт любым другим, низменным, способом, украв или купив, будет уничтожен страшной, никому не подвластной силой.

Объяснение эзотерика Дмитрия Николаевича не убедило.

— Допустим, ваши посвященные коллеги и впрямь сторонятся венца, зная о его мстительности в отношении недостойных, — принялся рассуждать он. — Но ведь к деятельности вашего… научного сообщества наверняка причастны люди, менее сведущие в вопросе, или просто скептики. Это могут быть искусствоведы или торговцы редкостями, которые помогают вам находить и обретать артефакты. Кто-нибудь из них вполне мог позариться на столь уникальную реликвию или, что еще вероятнее, получить на нее заказ от подпольного коллекционера.

— За кого вы нас принимаете?! — возмутился товарищ Аскольд. — Мы занимаемся серьезной наукой и не якшаемся с перекупщиками краденых ценностей! В основном мы имеем дело с музеями или экспертами-энтузиастами. Все они исключительно достойные люди с безукоризненной репутацией!

— Можете назвать имена? — ловко ввернул Трепалов.

— Разумеется! Я подготовлю для вас список. Надеюсь, вы не станете тревожить почтенных людей понапрасну! Чтобы вам был понятен уровень, могу сказать, что нас, в частности, консультируют отставной хранитель Исторического музея Всеволод Семионович Глашин, китайский дипломат Ксуи Хань Джоу, председатель комитета по международному сотрудничеству в сфере культурного обмена товарищ Киршнер…

— Как?! — изумленно переспросил Руднев. — Вы сказали: «Киршнер»?

Дмитрий Николаевич придвинул к себе листок бумаги и быстрыми точными линиями нарисовал портрет импозантного мужчины средних лет.

— Похож? — спросил Руднев, показав портрет товарищу Аскольду.

Тот неуверенно помялся.

— Не знаю… У нашего Киршнера усы и борода, как у генерала Скобелева, а еще он всегда носит темные очки. Что-то там со зрением…

— Усы, борода и темные очки… — пробормотал Савушкин, который так же, как Котов, задания по опросу свидетелей не получил, а продолжил участвовать в совещании.

Савелий Галактионович подошел к начальничьему столу, взял папку с последними оперативными сводками и торопливо начал перелистывать, бормоча что-то себе под нос.

— Вот! Точно! То-то мне фамилия знакомой показалась! — воскликнул он и зачитал: — «В шесть часов пятнадцать минут, в арке третьего дома по Космодамианскому переулку найден труп мужчины, скончавшегося от ножевого ранения в область сердца. При погибшем обнаружены документы на имя Людвига Каспаровича Киршнера. Описание погибшего: возраст около пятидесяти лет, высокий, среднего телосложения, седой, пышные усы и борода, особых примет не имеет. Был одет в серый костюм-тройку, полосатый галстук, шляпу-котелок, штиблеты с белыми гамашами, темные очки. При себе имел…» И так далее. Это ваш Киршнер, товарищ Аскольд?

Ответа на вопрос Савушкина не требовалось. Адепт рационалистических психодуховных практик и материалистического эзотеризма трагически закрыл лицо руками и принялся содрогаться от беззвучных рыданий.

— Боже! Какое несчастье! — воскликнул он спустя минуту и обвел присутствующих скорбным взглядом, надо отметить, абсолютно сухих глаз. — Какая потеря для науки!

Метафизик вскочил и кинулся к двери.

— Товарищи, позвольте мне уйти! Я должен сообщить печальную новость коллегам и выразить соболезнования вдове! Все равно я теперь не в состоянии отвечать на ваши вопросы!

— Рисуется, — безапелляционным тоном объявил Трепалов, когда дверь за спиной товарища Аскольда захлопнулась. — Весь насквозь фальшивый, как шлюха портовая! Не нравится он мне! Ну-ка, Станько, пристройся-ка ему в кильватер, посмотрим, куда это его ветром сдуло.

После того как обозначенный товарищ Станько, козырнув, отправился выполнять приказ, Трепалов обратился к Рудневу.

— Кто такой этот Киршнер?

Дмитрий Николаевич постучал пальцем по сводке.

— Кто этот Киршнер, я не знаю, а этот… — он указал на свой рисунок, — я помню лишь его фамилию… в свое время был главарем крупнейшей в России, а то и во всей Европе шайки контрабандистов и торговцев крадеными ценностями. Они имели связи по всему миру и массово поставляли похищенные произведения искусства на черный рынок.[55] У Анатолия Витальевича на них досье было собрано в нескольких томах. С масштабом такой организации вполне можно было бы замахнуться на венец Фридриха Барбароссы… Нужно установить, не одно ли и то же лицо эти два Киршнера.

— Так чего же проще? — оживился Трепалов. — Вы же, я так понял, своего Киршнера — того, который бандит, — знаете в лицо? Так поедемте в морг и проведем опознание.

— Это невозможно! — покачал головой Дмитрий Николаевич.

— Почему? — удивился Александр Максимович. — Савушкин рассказывал мне, что у вас, товарищ Руднев, сверхъестественная способность узнавать людей, даже если человек сильно переменился.

— Все так, но в морг я не поеду.

— Да отчего вдруг?

— Я не могу видеть мертвецов.

— В смысле?

— В самом прямом. Не выношу этого зрелища.

Трепалов уставился на Дмитрия Николаевича в полном недоумении, которое постепенно переросло в сердитость.

— Дмитрий Николаевич, это несерьезный разговор! — произнес он с металлом в голосе. — У нас тут не богадельня! Оно все понятно, на мертвяков мало кому глазеть нравится, но вы уж потерпите! Сделайте милость!

— Александр Максимович, вы не понимаете! У меня некрофобия. Это вроде болезни… Я просто не смогу провести опознание — в обморок упаду.

— Как так упадете?

— Обыкновенно! Сознание потеряю.

Трепалов вопросительно глянул на Савушкина, и тот утвердительно кивнул.

— Пф-ф! И это еще легенда сыска! — презрительно скривился товарищ Котов. — Хороши же при Николашке сыскари были! Бабы!

— Сожалею, что разочаровал, — холодно, не поворачивая головы в сторону Семена Гавриловича, парировал Руднев, а после предложил Трепалову: — Я смог бы провести опознание по фотографиям. Нужно несколько четких ракурсов крупным и средним планом.

Александр Максимович посверкал на Дмитрия Николаевича глазами и потянулся к телефону, бурча сквозь стиснутые зубы что-то непереводимое, состоящее из морских терминов и сомнительных междометий. Но назвать номер Трепалов не успел.

Дверь кабинета судорожным рывком приоткрылась, и из-за нее послышались возбужденные голоса. Первый — женский и очень молодой — звенел на истерической ноте, выкрикивая: «Прошу вас! Умоляю! Ради бога!», второй — мужской и чрезвычайно суровый — настойчиво возражал: «Не положено! Заявление оставьте, гражданочка! В общем порядке будет рассмотрено!»

— Да пустите же!

Благородное контральто взмыло до пронзительного, полного отчаяния сопрано, и дверь стремительно распахнулась.

В кабинет начальника Московского бюро уголовного розыска ворвалась хрупкая юная особа лет восемнадцати-двадцати, одетая в совершенно заношенную, хотя первоначально, очевидно, элегантную и дорогую жакетку и видавшую лучшие времена юбку, забрызганный подол которой свидетельствовал о длительной пешей прогулке. Голову девушки покрывал белый ажурный оренбургский платок, из-под которого выбивалось несколько мягких золотистых прядей. Миловидное лицо было бледным, большие светлые глаза блестели от слез, но выражение имели решительное. Барышня прижимала к груди какой-то кулек, завернутый в пеструю тряпицу.

Следом за девушкой в кабинет заскочил дежурный и тут же принялся оправдываться:

— Товарищ Трепалов, я не пущал, но она!.. Совсем не в себе гражданочка!.. Ничего не слушает! Начальство ей, вишь, подавай!

Милиционер попытался ухватить барышню за локоть, но та отпихнула его руку и кинулась к Александру Максимовичу.

— Вы тут главный, да?! — слегка дрожащим, но безбоязненным голосом спросила нарушительница порядка. — Вы должны мне помочь! Вернее, не мне, а папеньке! Это же бесчеловечно!

Дежурный предпринял еще одну попытку выдворить юную просительницу, но Трепалов резким окриком приказал тому выйти, а после строго обратился к девушке:

— А ну, успокойтесь, гражданка! Присядьте вот… Вам надобно было начальство? Так я оно и есть. Меня Александром Максимовичем звать, я руковожу розыскной милицией… Рассказывайте, что у вас стряслось?.. Только назовитесь сперва.

— Ирина… Ирина Адриановна Верховская… — торопливо представилась барышня, присаживаясь на самый краешек стула. — Я — дочь профессора Верховского. Адриана Ростиславовича. Его арестовали. Уже больше месяца держат в тюрьме, хотя он ни в чем не виноват! И меня к нему не пускают! Даже не разрешают домашней еды передать! А у папеньки желудок больной! Ему нельзя без домашней еды!

Губы у девушки задрожали, по щекам побежали слезы, но она не позволила себе разрыдаться.

— Профессор Верховский? — переспросил Александр Максимович и перевел взгляд с просительницы на комиссара Балыбу. — Это один из арестованных по делу о краже в государственном хранилище?

— Папенька не имеет отношения ни к какой краже! — гневно выкрикнула барышня, вскакивая. — Он профессор! Он лекции студентам читал! Его статьи на пяти языках изданы!

— А среди таких как раз больше всего врагов революции! — ляпнул Котов и тут же об этом пожалел, таким испепеляющим взглядом обжег его товарищ Трепалов.

— Гражданка Верховская, — сказал Александр Максимович неожиданно мягко, — идет расследование серьезного преступления. Если ваш отец ничего противозаконного не сделал, это обязательно выяснится и его отпустят.

— Но пока вы будете выяснять, папенька совсем сляжет! Ему нужна специальная диета! — Юная Ирина Адриановна снова была на грани слез.

— Напишите заявление, — Трепалов пододвинул девушке бумагу, чернильницу и ручку. — Я организую для вашего отца смягчение режима, и вы сможете передавать ему еду.

— Правда?! Вы сможете? — Вспыхнувшая в душе барышни надежда окрасила ее бледные щеки ярким румянцем. — Тогда вот! — Она попыталась сунуть в руки Александра Максимовича свой кулек. — Пусть ему передадут! Это овсяный отвар…

— Вы напишите сперва! — одернул профессорскую дочь Трепалов.

— На чье имя писать?! — Ирина Адриановна схватила ручку и макнула перо в чернильницу.

— Не надо ничего писать, — раздался голос Балыбы, и чекист неспешно приблизился к девушке. — Вопрос без всяких бумаг решить можно. — Губы Балыбы растянулись в наглой скабрезной улыбке. — Все зависит исключительно от вашего благоразумия, гражданка Верховская.

Чекист протянул руку и взял барышню за подбородок. Глаза Ирины Адриановны расширились, наполнившись ужасом и отвращением. Она выронила свой кулек и отшатнулась.

В этот же миг запястье Балыбы стиснула затянутая в перчатку рука, отвела от лица девушки и сдавила так, что комиссар болезненно ойкнул.

— Вон! — тихо, но страшно проскрежетал Дмитрий Николаевич. — Пошел вон! А если посмеешь еще хоть раз прикоснуться к ней, я тебя убью!

Балыба испугался, это было понятно по его сжавшейся фигуре и заметавшемуся взгляду, но безропотно стерпеть угрозу от какого-то субтильного старорежимного недобитка, да еще и на глазах нескольких свидетелей, чекист не смог.

— Да я вас обоих сгною! — прошипел он.

— Сударь, не надо! — испуганно воскликнула барышня, обращаясь к Рудневу. — Не связывайтесь с ним!

Балыба снова отвратительно улыбнулся.

— А гражданочка-то умная! Видать, в папашу-профессора, — мерзко хохотнул он. — Понимает, с кем нужно быть попокладистей…

Руднев ударил практически без замаха, но удар был такой силы, что Балыба, опрокинув пару стульев, отлетел к стене и, видать, сомлел, по крайней мере подняться не пытался и звуков никаких не издавал.

Все свидетели происшествия замерли, оторопев, а Дмитрий Николаевич с гадливой гримасой сдернул с руки перчатку, замаранную кровью из расквашенного носа комиссара, и, не сказав ни слова, стремительно вышел из кабинета.