Мальчишки, задорно перекрикиваясь звонкими голосами, носились по бульвару.

Как же называется эта игра? Салочки? Прятки? Казаки-разбойники? Вспомнить он не мог, да и не факт, что вообще хоть когда-то это знал. Откуда ему было знать, если он ни разу вот так вот не играл, не бегал, не визжал, не налетал на прохожих, вызывая их праведное возмущение? Нет, конечно, он тоже когда-то был отроком, ведь таков естественный ход развития человеческого существа, но не все человеческие существа ведут естественное существование.

Впрочем, «естественность» — понятие абстрактное, условное и субъективное. Лично ему собственное отрочество каким-то особенным совсем не казалось. Оно было закономерным, а все, что подчиняется причинно-следственным принципам, по его твердому убеждению, считаться противоестественным не могло.

С тех пор, как он себя помнил, и до того дня, когда отец взял его за руку и привел в первый класс городского уездного училища имени графа Завадовского[56], они постоянно переезжали с места на место. Сколько раз это происходило, он не смог бы точно сказать, но был уверен, что ни разу за свое детство не встречал Рождество в том же городе, где его заставала Пасха. Наверное, вследствие этих бесконечных переездов он воспринимал всякое новое место как очередную декорацию масленичного балагана, на фоне которой кривлялись и сменяли друг друга разномастные Петрушки, потешные и не очень, но все до единого не более чем персонажи досужей комедии, за которыми можно наблюдать, но с которыми глупо пытаться хороводить самому. Он и не пытался, и на скоморошьи реплики не отвечал даже тогда, когда они были обращены к нему.

— Сынок-то у вас хворый, что ли? Немой али умом скорбный? — как-то раз спросила у его матери очередная квартирная хозяйка. — Чего не спросишь, все молчит и смотрит аки блаженный…

Дура баба! Мать ей так прямо и сказала, а потом долго его била и орала, что он ее позорит и хочет довести до гроба.

В маленьком, угрюмо сером городке, в центре которого стояло выкрашенное в грязно-лиловый цвет здание городского уездного училища имени графа Завадовского, они осели надолго. Лютая зима сменилась кислой весной, а за ней миновало душное лето, наступила промозглая осень, и вот тогда отец зачем-то отправил его в класс. Он так и не понял, для чего это было нужно. Читать и писать он умел. Считать тоже. Мог даже решать уравнения с иксом и игреком, а еще знал, что такое химические формулы и чем отличается бертолетова соль от гремучей ртути. Последнее отец объяснил ему еще раньше, чем про иксы и игреки.

В училище было скверно. Там было трое скучных унылых учителей и множество злых надоедливых мальчишек. Сначала мальчишки просто пинали его, выливали в ранец чернила, швыряли в спину камни. Это было очень неприятно, но не очень больно, пока однажды самые назойливые не подкараулили его на пустыре, через который он возвращался домой, и не побили всерьез.

Неделю после этого он валялся в койке и харкал кровью. Мать плакала и кричала, что лучше бы он помер прямо там на пустыре и тогда бы ей не пришлось со своим огромным животом менять ему простыни и бегать за доктором. А отец надел галстук и отправился к директору училища требовать, чтобы тот примерно наказал обидчиков.

Побивших его мальчишек выдрали розгами и заставили, стоя на коленях, двадцать раз кряду прочесть покаянную молитву. Но разве порка и покаяние решили бы его проблему? Ягодицы и колени заживают быстро, а значит, вскорости приставучие однокашники снова бы устроили ему какую-нибудь неприятность. Этого совсем не хотелось, поэтому он счел необходимым принять радикальные меры. Подумав немного, он решил, что не стоит излишне мудрствовать, когда существуют проверенные способы избавить себя от чего-то докучливого, например от мышей.

Все сложилось очень удачно. В училище назначили празднование в честь счастливого убережения государя императора от покушения на его священную жизнь, совершенного недоученным студентом, не сумевшим не то что попасть в царя с пяти выстрелов, но и покончить с собой во избежание виселицы.[57] Праздник состоял из молебна, выступления ученического хора и торжественного обеда, спустя полчаса после которого все, принявшие в нем участие, почувствовали себя очень плохо, а еще через несколько часов один преподаватель и двадцать учеников скончались. В их число попали все участники инцидента на пустыре.

Расследование несчастного случая показало, что дело было в сухофруктах, из которых сварили компот. То ли при перевозке, то ли на складе в мешок с сухофруктами попал крысиный яд. Установить, чья именно преступная небрежность привела к трагедии, следствию, конечно, не удалось.

После истории с компотом его жизнь наладилась, тем более что вскорости начались каникулы и он мог, как прежде, целыми днями не выходить из своего отгороженного ситцевой занавеской угла или, если мать начинала очередную истерику, сбегать на реку и отсиживаться в заброшенном лодочном сарае.

Все было неплохо до тех пор, пока однажды, сидя в своем отсырелом убежище, он не услышал грохот почище самого сильного грозового раската, а следом за тем в той стороне, где был их дом, взметнулся в небо столб дыма и пламени.

Когда он вбежал на свою убогую улицу, там полыхало несколько домов, а на месте их хибары зияла огромная земляная воронка. Вокруг метались люди, кричали, плакали, молились, а он стоял и думал: неужели отец не справился со взрывателем и пролил кислоту на перемешанную с сахаром бертолетову соль. Это было обидно и тревожно, потому что он не хотел попасть в приют, где было бы еще хуже, чем в училище. Утешало одно: больше он никогда не услышит криков матери, от которых его всегда корежило, словно от скрежета железки по стеклу.

Но он ошибся. Невыносимый крик раздался у него за спиной и перекрыл собой все остальные, тоже достаточно громкие и пронзительные звуки. Он обернулся и увидел мать. Она держалась за свой огромный безобразный живот и, непрерывно страшно воя, оседала на землю. Какая-то баба кинулась к ней и заголосила:

— Люди добрые, помогите! Рожает сердешная! Дохтора зовите!

Подбежали еще люди. Босой мужик в неподпоясанной рубахе, едва справляясь с перепуганной пожаром лошадью, подогнал телегу. Когда мать в нее укладывали, он увидел, что по ногам у нее течет кровь. Тогда он понадеялся, что она все-таки умрет, потому что в приюте не должно было быть хуже, чем с орущей и лупцующей его матерью.

Пока мать оставалась в больнице, он жил в доме приходского священника. Там было и своих девять детей, но попадья не дозволяла им приставать к нему. Донимал только поп, который зачем-то обнимал его, гладил по голове, а потом заставлял читать молитвы.

Однажды в поповский дом пришел урядник, а вместе с ним какой-то вертлявый господин в цивильном. Вертлявый господин принялся задавать вопросы про отца и отцову лабораторию, но он молчал, так что вскоре дознаватель с урядником оставили его в покое и больше не являлись.

Через четыре недели вернулась мать и принесла с собой пищащий и неприятно пахнущий сверток.

— Это твоя сестренка! — со слезами умиления объявила ему попадья и заставила поцеловать сперва сморщенное уродливое личико, торчащее из пеленок, а после сухую и желтую щеку матери.

Еще через месяц они сели в поезд и долго ехали, покуда не добрались до огромного города с множеством золоченых церковных куполов, мощеными улицами, заносчивыми извозчиками и странно акующими жителями.

Город был так не похож на все, что он видел раньше, и так ему понравился, что он решил позабыть всю свою прошлую жизнь. Это было непросто, но он старался и в конце концов добился своего. Далекие образы рассыпались прахом и лишь изредка восставали из него, мучая бессонницей и приступами мигрени.

Весело верещащий мальчишка пронесся прямо перед его носом, так что он был вынужден остановиться, чтобы не столкнуться с шустрым пацаненком.

— Ой, дяденька! Извините! — выпалил постреленок и помчался дальше.

Он был похож на одного из тех, что били его на пустыре… В виске закололо… Все-таки память — это наихудшее из зол, с которым ему в своей жизни приходилось мириться.

Не находивший себе места от беспокойства Белецкий кинулся в прихожую. По тому, как хлопнула дверь, он понял, что день у Дмитрия Николаевича не задался, а увидев его правую руку без перчатки и с припухшими костяшками, утвердился в этом мнении окончательно. Решив немного повременить с расспросами, Белецкий молча сходил, намочил в холодной воде полотенце и лишь после того, как аккуратно приладил к разбитой руке Руднева примочку, с почти убедительной невозмутимостью спросил:

— О чье лицо вы ушиблись?

— Комиссара Балыбы, — ответил Дмитрий Николаевич, зашипев от боли.

Белецкий охнул и напомнил:

— Два паспорта и два чемодана… Глядишь, еще не поздно…

— Поздно!.. Я сделался причастен к сонму посвященных в позорный секрет пролетарской революции, риск разглашения которого уж точно не стоит жизни недобитого бывшего графа.

— Чекисты привлекли вас к какому-то расследованию?

Руднев рассказал другу суть дела, а также поведал о своей стычке с чекистом.

— И что теперь? — осторожно спросил Белецкий. — Балыба вам не простит.

— Черт с ним!

— Допустим… А сами-то вы что собираетесь делать? Если продолжите участвовать в дознании, боюсь, у вас каждый день будет заканчиваться дракой. Такое поведение может вызвать у товарищей серьезные сомнения в вашей благонадежности.

— Белецкий!.. Прекрати!.. Ты невыносим!.. Не знаю я!.. Я уже сто раз пожалел, что ввязался во все это!

— Так, может, все-таки?.. Если к двум паспортам и двум чемоданам приложить немного маскарада и много денег… Wem Gott wohl will, dem will Sankt Peter nicht übel![58]

Руднев только рукой махнул.

— Я должен это обдумать! Не дави!

Белецкий хотел уж было возразить, что давить на Дмитрия Николаевича и не думал, да и вообще никогда на него не давил, но тут звякнул дверной звонок.

— Meine Hände werden bald davon zittern![59] — пробормотал Белецкий, имевший привычку в нервозном расположении духа переходить на немецкий. — Ich soll öffnen?[60]

Руднев кивнул, ловя себя на мысли, что его руки не дрожат лишь потому, что он уже устал ожидать напастей и бояться.

Дмитрию Николаевичу казалось, что он готов ко всему, но голос, донесшийся из прихожей, заставил его удивиться.

— Мне сказали, что господин Руднев проживает по этому адресу. Мне нужно его видеть!

Вслед за этими словами, произнесенными с уже знакомой Дмитрию Николаевичу решимостью, в гостиную стремительно вошла дочь профессора Верховского. Руднев поднялся навстречу девушке, поклонился и поспешно спрятал за спину замотанную в полотенце руку.

— О, сударь! Простите, что я вот так, без приглашения! — сбивчиво заговорила Ирина Адриановна. — Мы даже не были представлены!.. То есть я узнала ваше имя, уже когда вы ушли… Мне назвал его месье Трепалов… Тот, который главный сыщик… И адрес ваш подсказал… Я хотела поблагодарить вас, господин Руднев!.. И убедиться, что у вас из-за меня нет неприятностей!.. Ведь этот… этот… это животное… он из ЧК!.. Я боюсь, что вас теперь могут арестовать!

— Не беспокойтесь, сударыня! — ответил Руднев, пододвигая девушке стул. — Ничего такого со мной не случится. Хамскому поведению комиссара Балыбы было слишком много свидетелей, они заступятся за меня.

Не то чтобы Дмитрий Николаевич сам так уж верил в свою неуязвимость, но сказано было вполне убедительно, так что юная Верховская облегченно вздохнула, села на предложенный стул, но тут же вскочила и схватила Руднева за руку, которую тот, забывшись, перестал скрывать.

— Это вы тогда?!. Сильно ушиблись?!

— Ерунда! Сущие пустяки!

Руднев неделикатно отдернул и снова спрятал руку. Тут на помощь ему пришел Белецкий, сообразивший принести из прихожей перчатку и незаметно сунуть ее Дмитрию Николаевичу.

— Сударыня, позвольте вам представить моего друга. Это господин Белецкий… А это госпожа Верховская, дочь профессора Адриана Ростиславовича Верховского.

Белецкий галантно склонился перед девушкой, загородив от нее Руднева и тем самым давая ему возможность сменить-таки полотенце на перчатку.

— Называйте меня Ириной Адриановной, — попросила барышня, слегка смущенная проявленной мужчинами учтивостью, по нынешним временам чрезмерной, но очень уж приятной.

Руднев снова усадил профессорскую дочь и предложил ей чаю.

— У нас есть сахар, хлеб и сливочное масло, — добавил он.

Ирина Адриановна сглотнула, выдав голод, но попыталась отказаться.

— Нет, что вы! Я не смею злоупотреблять вашим гостеприимством, господин Руднев!

— Дмитрий Николаевич…

— Не смею злоупотреблять вашим гостеприимством, Дмитрий Николаевич!..

— Вы вовсе не злоупотребляете, это я намереваюсь злоупотребить вашим временем, — перебил Руднев и кивнул Белецкому, чтобы тот распорядился насчет чая и еды. — Я хотел бы задать вам, Ирина Адриановна, несколько вопросов, касающихся вашего отца. Видите ли, я участвую в расследовании дела, по которому ваш отец попал под подозрение…

— Папенька ни в чем не виноват! — с тем же жаром, что и давеча, вскинулась барышня. — Он исключительно порядочный человек! Бессребреник! Раньше к нам все время на обед его студенты приходили! Те, что были бедны! Некоторым он даже помогал платить за учебу! Многие и сейчас приходят… Уже не из-за обедов, конечно… Нам бы самим с голода не помереть…

Ирина Адриановна вспыхнула, устыдившись сорвавшегося с языка откровенного признания.

— Вы не подумайте! Я не жалуюсь! — воскликнула она. — Просто трудно с папенькиной диетой…

Голос у девушки задрожал. Несколько секунд она боролось с подступившими слезами и, все-таки не совладав с душившим ее горем, расплакалась.

Руднев подошел к юной барышне и, вопреки канувшим в Лету светским правилам, обнял ее, как обнимал утром безутешную Клавдию.

— Ирина Адриановна, я сделаю все, что в моих силах, чтобы помочь вашему отцу и вам, — пообещал он.

— Правда? — профессорская дочка с надеждой посмотрела на Дмитрия Николаевича.

— Даю вам слово! Но вы должны помочь мне!

Тут в гостиную хозяйской поступью вошла Настасья Варфоломеевна, расторопно накрыла к чаю и поставила перед заплаканной и смущенной гостьей тарелку с пышными ломтями белого хлеба, щедро намазанными сладко пахнущим сливочным маслом и добротно присыпанными сахаром.

— Откушайте, барышня, — сердобольно зачастила добрая женщина. — Эвона ведь какая вы бледненькая и худенькая! В чем только душа держится!..

Кухарка могла бы еще долго причитать, да только строгий взгляд Дмитрия Николаевича сурово пресек ее жалостливые излияния, и Настасья Варфоломеевна поспешно скрылась в кухне.

Желая помочь профессорской дочке преодолеть неловкость перед щедрым угощением, Руднев первым взял хлеб и принялся уплетать с завидным аппетитом. Прикидываться Дмитрию Николаевичу нужды не было — после голодных дней карцера посахаренный хлеб с маслом казался ему амброзией.

Ирина Адриановна робко последовала примеру хозяина дома, а после нескольких проглоченных нежевамши кусков голод взял верх и превратил благовоспитанную барышню в обычного голодного ребенка, с жадностью накинувшегося на еду и неспособного отвлечься от трапезы, покуда в тарелке не осталось ничего, кроме крошек.

Пока девушка ела, Руднев вопросов ей не задавал, но когда с хлебом было покончено и Белецкий налил гостье вторую чашку чая, Дмитрий Николаевич спросил:

— Ирина Адриановна, вы знаете, в чем подозревается ваш отец?

Верховская отрицательно покачала головой.

— Нет! Мне ничего не сказали! Но я думаю, это как-то связано с государственным хранилищем, куда его приглашали для консультации. В тот проклятый день, когда его арестовали, он ушел туда утром, а уже после полудня к нам в квартиру явились чекисты. Перерыли все. Меня на допрос забрали. Спрашивали, поддерживает ли папенька связи с эмигрантами и монархистами. Глупости какие! Папенька отродясь политикой не занимался! Он медиевист. Для него Святые короли реальнее, чем Николай II, Керенский, Троцкий и Ленин, вместе взятые. Маменька, царствие ей небесное, всегда говорила, что папенька не от мира сего… Оно и правда так! Папенька из-за своей одержимости наукой даже с людьми сложно сходился…

— Вы, однако, говорили, что профессор имел привычку принимать в доме своих студентов, — напомнил Руднев.

— Это да, — подтвердила Верховская, — папенька был добр к студентам. Говорил, что хорошо помнит свою голодную университетскую юность. Особенно он тех привечал, в ком, по его мнению, была искра божья.

— Как-то вы, Ирина Адриановна, про искру иронично сказали, — заметил Дмитрий Николаевич. — Или мне показалось?

Девушка смущенно потупилась.

— Вам не показалось. Папенька сам немного чудак и слабость к таким же чудакам питает. Среди его любимчиков каких только эксцентриков нет. Одни в перерождение душ верят. Другие призраков вызывают. Третьи клады волшебные ищут.

— Волшебные клады? — заинтересовался Руднев.

— Да! Представляете?! Эти кладоискатели считают, что всякие там легендарные реликвии, вроде Экскалибура[61] или Гьяллархорна[62], на самом деле существуют и тем, кто их найдет, будет явлено тайное знание или дарована сверхъестественная сила. Чтобы найти эти магические предметы, якобы нужно разгадать тайные знаки, зашифрованные во всяких старинных рукописях. Вы не поверите, господа, но эти вполне себе серьезные и образованные люди облазили в Москве все подвалы и подземелья!

— Откуда же в Первопрестольной взяться Экскалибуру и прочим подобным средневековым европейским реликвиям? — засомневался склонный к рационализму Белецкий. — Здесь разве что библиотеку Ивана Грозного поискать стоит.

— Я папеньку тоже об этом спрашивала, — поддержала Ирина Адриановна. — Он сказал, что, дескать, орден Хранителей, так он этих кладоискателей называет, существует в разных странах с незапамятных времен. В России он появился при царе Михаиле Федоровиче, а потом при Павле I оказался в опале, потому как Хранители не ладили с госпитальерами[63]. Вражда была настолько непримиримой, что в результате нее все наши доморощенные Хранители оказались истреблены и преданы забвению. Однако перед своей гибелью они успели попрятать магические артефакты, собранные ими почти за два столетия. Лишь в наше время силами энтузиастов — а по мне, так одержимых чудаков — орден был восстановлен и принялся собирать свой потерянный арсенал.

— Занятная история, — задумчиво проговорил Руднев. — Скажите, а среди Хранителей, что к вам в дом приходили, такого человека не было?

Руднев достал блокнот и нарисовал выразительную парсуну товарища Аскольда.

— Какой нелепый! — изумилась Верховская. — На Богомира Корсова похож в «Дон Жуане»[64]… Нет, Дмитрий Николаевич, таких авантажных персонажей среди Хранителей нет. Обычные студенты!

При последних словах на щеках девушки вспыхнул нежный румянец, а взгляд сделался мечтательным.

— Вы, наверное, их хорошо знаете? — предположил Руднев, ничуть не сомневающийся в том, какова природа чувств, отразившихся на лице барышни. — Сможете меня с ними познакомить?

Ирина Адриановна вздрогнула, и лицо ее вновь сделалось встревоженным.

— Почему вы так ими заинтересовались? — заволновалась девушка. — Что-то ценное из государственного хранилища пропало? Вы думаете, это они? И папеньку тоже из-за этой пропажи в тюрьме держат? Уверяю вас, Дмитрий Николаевич, и папенька, и его студенты тут совсем ни при чем!.. Вы же помочь обещали!..

— Я и пытаюсь помочь! — строго одернул барышню Руднев. — Именно для этого мне нужно переговорить с вашими Хранителями. Ирина Адриановна, доверьтесь мне! Если ваш отец и тот, второй человек, который вам дорог, невиновны, я смогу это доказать и избавлю их от грозящей им суровой участи.

Профессорская дочь вспыхнула до корней волос.

— Вы… Вы не так поняли… — пролепетала она. — Он просто мой друг…

— Как зовут вашего друга и где его найти?

Не желая повергать девушку в еще большее смятение, Дмитрий Николаевич с чрезвычайно сосредоточенным видом уткнулся взглядом в блокнот и взял на изготовку карандаш.

— Он живет в студенческом общежитии на Малой Бронной, — чуть слышно откликнулась Верховская.

— А имя? — не поднимая глаз от блокнота, бесстрастно уточнил Руднев.

— Миша… То есть… Михаил Ипполитович Фогт.