На следующее утро, уже собираясь покинуть флигель и идти на Лубянку, Руднев услышал женский плач, доносившийся с кухни. Настасья Варфоломеевна к тому времени ушла на рынок, так что плакать могла только Клавдия.

Дмитрий Николаевич отложил шляпу, которую держал в руке, вернулся и прошел на кухню.

Там действительно безутешно лила слезы юная горничная.

— Что случилось? — спросил он, присев рядом с ней.

Клавдия за своими рыданиями шагов барина не услышала, поэтому от его вопроса подскочила и даже на несколько секунд прекратила реветь, а потом расплакалась с новой силой.

Дмитрий Николаевич обнял девушку и принялся гладить по голове, словно малого ребенка.

— Клавдия, полно! Что тебя так расстроило? Расскажи мне, и мы все поправим!

От проявленных барином участливости и теплоты горничная и вовсе завыла белугой, но постепенно рыдания поутихли, превратившись в жалобные всхлипывания и шмыганье носом.

— Простите, Дмитрий Николаевич, — заикаясь, выговорила наконец девушка и отстранилась от своего утешителя. — У вас от моих слез теперь вон пиджак мокрый.

— Ничего, высохнет, — успокоил ее Руднев. — Ты все-таки расскажи, что у тебя стряслось?

Клавдия зашмыгала носом чаще, но от рева на этот раз удержалась.

— Андрюшу под арест посади-или-и… — жалобно провыла она.

— Какого Андрюшу?

— Муромова…

— А! — догадался Дмитрий Николаевич. — Это тот, который матрос?

— Да-а…

— За что же его?

— За драку…

— За драку? Он же у тебя вроде тихий? По пьянке, что ли, угораздило?

Глаза девушки вспыхнули праведным гневом.

— Он не пьет! — воскликнула она с обидой за своего избранника. — Совсем! Зарок дал, что ни капли в рот не возьмет, пока интернационал не победит! Он вообще во всех смыслах положительный!

— Да я знаю, знаю! — поспешил согласиться Руднев. — Он еще и книжки читает про приключения… Так как же с дракой-то вышло?

По щекам Клавдии опять побежали слезы.

— Это все из-за меня! — всхлипнула девушка. — Он за меня заступился.

— На тебя бандиты напали?

— Нет! Все хуже! Он своего товарища побил.

— Этот товарищ что же, приставал к тебе?

— Он грозился на меня донос написать!

— Донос?!

— Да! Андрюша рассказал, что третьего дня к ним какой-то человек приходил и про вас, барин, всякое разное спрашивал: слышал ли кто, чтобы вы советскую власть ругали, кто к вам приходит и прочее в таком же духе. Этот гад… Ой, простите, барин!.. тот товарищ, с которым Андрей подрался, вцепился в этого человека, будто клещ, увел в сторонку, и там они долго разговаривали. А потом пришлый бумагу какую-то вынул, а товарищ крестик на ней поставил вместо подписи, он неграмотный. Андрей это увидел и заподозрил неладное. Я же ему про ваш арест-то рассказала. Подошел он к этой парочке и потребовал объяснить, что они затевают. Тот, что с бумагой, сразу ушел, а товарищ давай бахвалиться, что он, дескать, разоблачил контрреволюционную гидру, которая свила себе гнездо во флигеле, и что на этом он не остановится, а сообщит куда надо обо всех графских прихлебателях, а начнет с меня… Ну, Андрюша ему и двинул, так что того в лазарет снесли… И теперь Андрею грозит товарищеский суд. — Клавдия снова разрыдалась в голос. — Дмитрий Николаевич, что же теперь будет?! А вдруг Андрея расстреляют?

— Не расстреляют! Слышишь?! — Руднев встряхнул девушку и заглянул ей в глаза. — Думаю, я смогу ему помочь. А не я, так Арсений Акимович, что вчера к нам приходил. Он адвокат.

Уверенность барина, а пуще того мудреное слово «адвокат» враз успокоили Клавдию.

— Значит, Андрюшу скоро выпустят? — светясь от радости, спросила девушка.

— Должны выпустить… Ты мне, Клавдия, вот что скажи: Андрей твой имени того товарища не называл?

— Называл, — Клавдия наморщила лобик, — да только я не запомнила… Простите, Дмитрий Николаевич!

— Может, Егор Афанасьев? — подсказал Руднев.

Девушка энергично закивала.

— Точно! Афанасьев[42]! Как тот писатель, что сказки народные переписывал. Вы мне, Дмитрий Николаевич, книжку такую давали читать и картинки к ней рисовали.

— Иллюстрации, — машинально поправил Руднев, что-то сосредоточенно обдумывая, а потом добавил, совершенно неожиданно для утешившейся горничной: — Спасибо, Клавдия! Ты даже не представляешь, как мне помогла…

Всю дорогу до Лубянки Дмитрий Николаевич пытался унять жгучую и досадливую злость. Оно и до революции Руднев не больно-то жаловал политическую полицию, брезгливо сторонясь ее сомнительных методов. Нынешние же стражи государственной безопасности своих старорежимных предшественников переплюнули. Провокации, доносительство, пытки — все то, что беззастенчиво использовали подчиненные Глобычева, Мартынова, Джунковского и Татищева[43], нынешние спецслужбы дополнили неограниченными правами в вопросах вынесения и исполнения приговоров, причем без всякой оглядки на закон, гуманность и здравый смысл. Впрочем, какие уж тут могут быть законы и гуманность, когда до победы мирового пролетариата рукой подать!

Убедившийся на собственной шкуре в радикальности и жестокости подхода чекистов к делу, Дмитрий Николаевич не видел для себя возможности отказаться от приглашения комиссара Горбылева, не на шутку опасаясь, что за свою строптивость пострадает сам и подведет под секиру пролетарского гнева своих близких. Действовать же под принуждением для Дмитрия Николаевича было невыносимо, поскольку бывший граф, лишенный имени, дома и состояния, так и не научился смирению и покорности.

Более всего Руднева бесило предположение, возникшее после разговора с Клавдией. Если девушка ничего не напутала, а революционный матрос сказал правду, выходило так, что бдительный красноармеец Егор Афанасьев подписал донос на Дмитрия Николаевича, когда тот уже несколько дней мыкался в карцере, да и автором поклепа, скорее всего, был вовсе не безграмотный боец. Если так, выходит, дело против Руднева, скорее всего, сфабриковали сами же чекисты и, вполне вероятно, лишь для того, чтобы намаявшийся и напуганный до икоты бывший аристократ и в мыслях не смел манкировать добровольным посещением Лубянки.

Конечно, можно было послушать Белецкого и вместо того, чтобы идти в ЧК, уже подъезжать к Харькову, но Дмитрия Николаевича тревожила судьба Терентьева, о котором он так до сих пор ничего и не знал, но которого недобрым словом поминал таинственный предводитель интеллигентных костоломов, а также судьба Савушкина, которому, благодаря заступничеству Трепалова, сошла с рук дружба со сбежавшим бывшим помощником начальника Московской сыскной полиции, но точно бы уже не простилось якшанье с еще двумя недобитками, рванувшими вслед за коллежским советником на белогвардейский юг.

Подогреваемый всеми этими мыслями, Дмитрий Николаевич входил в здание на Лубянке, играя желваками и думая лишь о том, как бы избежать любых дел с чекистами.

Встретили его с неожиданной вежливостью, сдержанной, но безукоризненной. Дежурный проверил у Руднева документы и, называя по имени и отчеству, проводил в кабинет, на двери которого красовалась табличка: «Нач. особ. секр. отд. тов. Горбылев А. Ф.»

Александр Федорович Горбылев оказался подтянутым человеком с волевым, но озабоченным и усталым лицом, и, хотя был он одет в комиссарскую кожанку, имел старорежимную офицерскую осанку и выправку.

Вместе с начальником особо секретного отдела в кабинете находились еще четверо, двоих из которых Дмитрий Николаевич знал: первым был начальник Московского уголовного розыска Александр Максимович Трепалов, а вторым — бритоголовый усач во френче, допрашивавший Руднева в помпезном кабинете адвоката Косторецкого. Кроме этих двоих компанию начальнику особо секретного отдела составлял одетый в старорежимную тройку низкорослый толстяк лет шестидесяти с испуганным красным потным лицом, которое он беспрестанно вытирал комканым сероватым платком, и странный тип неопределенного возраста, лицом и прической напоминающий испанских грандов с полотен Бартоломе Гонсалес-и-Серрано[44]. Одет идальго был с каким-то неуместным театральным шиком: в темно-бордовый визитный костюм с искрой, на лацкане которого был приколот грифон из блестящего золотистого металла. Геральдическая зверюга держала в лапах не то связку змей, не то пучок молний. На безымянном пальце правой руки неизвестного сверкал перстень с бриллиантом такой величины, что он просто не мог не быть фальшивкой.

— Здравствуйте, Дмитрий Николаевич, спасибо, что не заставили приглашать вас дважды, — не очень-то учтиво поприветствовал Руднева начальник особо секретного отдела и указал на свободный стул. — Присаживайтесь. Чаю хотите?

Дмитрий Николаевич сел, но от чая отказался. Хотя собрание в кабинете Горбылева было неожиданным и распалило его любопытство, Руднев по-прежнему более всего желал прямо сейчас откланяться и уйти. Особенно способствовало этому присутствие человека во френче, который всячески старался делать вид, будто они незнакомы, и при этом то и дело украдкой бросал на Дмитрия Николаевича угрюмый мстительный взгляд.

Александр Федорович поднял трубку телефона, приказал ни с кем его не соединять и без всяких предисловий обратился к Рудневу с неожиданным вопросом:

— Дмитрий Николаевич, вы когда-нибудь слышали про венец Фридриха Барбароссы[45]?

— Нет, — сухо, не проявляя и тени заинтересованности, ответил Руднев.

— Тогда я вам расскажу…

— Сперва представьте участников синклита, — перебил Дмитрий Николаевич, с трудом выталкивая из себя слова, будто они были шершавыми и застревали на языке, — и объясните, зачем я вам понадобился.

По выражению лица начальника особо секретного отдела стало очевидно, что он не привык, чтобы ему указывали. Однако он не осадил Дмитрия Николаевича, а лишь насмешливо хмыкнул и произнес с нарочитой вежливостью:

— Прошу вас набраться терпения, Дмитрий Николаевич, и позволить мне изложить дело так, как я считаю нужным. По ходу я вам всех представлю и все объясню. Так будет быстрее и понятнее.

Руднев промолчал, и Горбылев принялся рассказывать.

— Венец Фридриха Барбароссы — древняя реликвия, много веков хранившаяся в сокровищницах германских королей. В 1806 году она пропала. Считается, что Франц II[46] спрятал венец от Наполеона Бонапарта. Реликвия снова объявилась лишь через семьдесят лет, когда Карл Гессенский[47], дедушка последней российской императрицы, передал ее на смертном одре своему сыну Людвигу IV, а тот, в свою очередь, опасаясь за сохранность раритета, вручил его русскому царю Александру III в качестве приданого своей дочери Эллы, вышедшей замуж за великого князя Сергея Александровича[48]. С тех пор венец Фридриха Барбароссы хранился среди сокровищ дома Романовых.

Александр Федорович выложил на стол фотографию усыпанного каменьями восьмиконечного венца с массивным крестом на пересечении двух гребней и, не дождавшись никакой реакции со стороны Руднева, терпеливо продолжил:

— Венец Фридриха Барбароссы не просто драгоценный старинный артефакт, хотя, к слову сказать, это корона из золота, весящая без малого пять фунтов и украшенная десятком драгоценных камней, среди которых рубин в 40 карат и два изумруда по 15 карат каждый. Все верно, Ипполит Эдуардович? — Горбылев обратился к краснолицему толстяку.

Тот прерывисто вздохнул и скорбно закивал.

— Это Ипполит Эдуардович Фогт, — пояснил Александр Федорович. — По поручению Совнаркома товарищ Фогт организовывает государственное хранилище ценностей Советской республики… Так вот, Дмитрий Николаевич, как я уже сказал, венец Фридриха Барбароссы имеет ценность не только материальную. Издревле этой регалии приписывается магическое свойство делать своего владельца непобедимым полководцем. Именно из-за этого ее пытался заполучить Наполеон, а германский монарх прятал от него реликвию. Также существует мнение, что, объявив себя Верховным главнокомандующим, Николай II увез венец Фридриха Барбароссы с собою в Ставку.

— Не очень-то ему это помогло, — впервые за все время повествования проронил Дмитрий Николаевич.

— Это все потому, что последний русский царь отошел от Канона, — вмешался в разговор тот, кто был похож на испанского гранда.

Голос и манера говорить у этого типа были на редкость неприятными: гнусаво растягивая слова, он произносил их лениво и жеманно, при этом не глядя ни на кого из собеседников, а с безразличным видом разглядывая свои ногти, не отличавшиеся ни ухоженностью, ни аккуратностью.

— Знакомьтесь, Дмитрий Николаевич, это товарищ Аскольд, — представил гнусавого идальго Александр Федорович. — Он представляет Академию рационалистических психодуховных практик и материалистического эзотеризма.

— Какую академию? — переспросил Руднев, завязнувший в бессмысленном сочетании отвлеченных терминов.

— Это для посвященных, — протянул товарищ Аскольд.

Он дохнул на свой фальшивый бриллиант, потер его о штанину и с видом бездарного актера, пытающегося изобразить тонкость эстетического восприятия, принялся разглядывать несуществующую игру граней.

— Товарищ Аскольд консультирует нас по квазинаучным вопросам, — дополнил начальник особо секретного отдела. — Он известный специалист по различным артефактам, наделенным малоизученными физическими и психоэнергетическими свойствами. Очень известный эксперт в узком научном кругу.

Руднев не смог удержаться от мысли, что до октябрьского переворота господин Аскольд наверняка был также известен и в том кругу, который в архиве Анатолия Витальевича Терентьева значился под грифом «Мошенники и аферисты».

— Простите, Александр Федорович, — заговорил Дмитрий Николаевич, не пытаясь скрывать, что все происходящее видится ему бессмысленной тратой времени в обществе не самых приятных для него людей, — не могли бы вы уже перейти к сути вопроса. Зачем вы меня пригласили?

— Сейчас дойдем и до сути, — заверил Горбылев. — Мне необходимо, чтобы вы в полной мере понимали, о какой бесценной во всех отношениях реликвии идет речь… Итак, венец Фридриха Барбароссы на момент свержения монархии хранился в царской сокровищнице. Он был национализирован в числе прочих ценностей и передан в государственное хранилище. Вспомнили о нем совершенно неожиданно, когда в декабре прошлого года наши дипломаты сели с Германией за стол переговоров и в марте подписали мирный договор. Документ, как вам известно, включает в себя ряд экономических и политических условий, обнародованных и растиражированных газетами всего мира. Но есть еще и, так сказать, закулисные договоренности, по которым Советская Россия должна вернуть Германии венец Фридриха Барбароссы в обмен на существенную денежную компенсацию. В случае, если реликвия не будет возвращена, Германия оставляет за собой право возобновить военные действия против нашей страны. А мы, к сожалению, не можем ее возвратить, поскольку венец Фридриха Барбароссы похищен. Выяснилось это уже после заключения соглашения, исполнение которого назначено на середину мая этого года.

Естественно, было начато расследование, для проведения которого сформировали специальную группу сотрудников ВЧК. С руководителем этой группы вы уже знакомы, — Александр Федорович кивнул на лысого усача, — им является товарищ Янсонс. Несмотря на то, что товарищ Янсонс имеет практически неограниченные полномочия в данном расследовании, ему пока не удается выйти на след утерянной реликвии. А найти ее в срок критически необходимо. В связи с этим я обращаюсь к вам, Дмитрий Николаевич, как к мастеру сыска. Нам нужна ваша помощь, гражданин Руднев. И говоря «нам», я подразумеваю не большевиков, а страну. Россия нуждается в вас, Дмитрий Николаевич. Россия рассчитывает на вас…

— Кто вы такой, чтобы говорить за Россию?! — слова Руднева прозвучали словно удар хлыста.

Дмитрий Николаевич поднялся и стремительно направился к двери.

— Товарищ Руднев, подождите! — раздался ему вслед голос Трепалова. — Я — бывший балтийский матрос с тремя классами образования, который пришел в разгромленную контору ваших друзей — московских сыщиков — и дал неравный бой потерявшим страх бандитам. Я ни рожна не смыслю в сыскном деле, но я готов сложить голову за то, чтобы всякий человек мог ходить по улицам Москвы без страха, чтобы горожане не баррикадировали на ночь двери своих домов и чтобы никакая сволочь не жировала на складах, когда детишки и старики мрут c голода. Может, я, конечно, и ошибаюсь, но, думаю, такая позиция дает мне право говорить от имени Советской России и от ее имени просить вас о помощи. Нам нужен ваш опыт и ваши знания, Дмитрий Николаевич. Без них мы не найдем эту чертову игрушку, за которую проклятые пруссаки грозятся устроить нам кузькину мать. Помогите нам!

Руднев замер, уже держась за ручку двери, постоял так немного, а потом вернулся.

— Я ничего вам не обещаю, Александр Максимович, — тихо произнес он, обращаясь исключительно к руководителю Московского уголовного розыска. — Ничего!

— Мы и не ожидаем от вас обещаний, — заверил нимало не задетый реакцией Руднева Горбылев. — Мы прекрасно понимаем, что реликвия может оказаться вне досягаемости. Но на ваше старание мы все-таки рассчитываем…

Дмитрий Николаевич метнул на начальника особо секретного отдела негодующий взгляд.

— Я не обещаю, что соглашусь помогать с розыском.

Мое согласие будет зависеть от ряда условий, — отчеканил он.

— Что за условия? — деловито спросил Александр Федорович, по-прежнему сохраняя похвальную выдержку, невзирая на неприязнь, откровенно демонстрируемую Дмитрием Николаевичем.

— Во-первых, если я стану участвовать в расследовании, то лишь сотрудничая с уголовным розыском. Иметь дело с ВЧК я отказываюсь.

Горбылев пожал плечами.

— Вам следует понимать, Дмитрий Николаевич, что за операцию в целом отвечает Чрезвычайная комиссия, и все остальные привлеченные службы ей подотчетны. Я вовсе не настаиваю на вашем непосредственном общении с нами, но вам придется мириться с обязательным участием в расследовании нашего представителя, которым я назначил комиссара Балыбу.

Руднев взглянул на Трепалова и заметил, как у того по лицу пробежала едва заметная гримаса недовольства. Видимо, традиция соперничества спецслужб сохранялась и в Советском государстве.

— Я готов согласиться с присутствием вашего человека при условии его невмешательства в мои действия, — заявил Руднев и перешел к следующему пункту. — Во-вторых, я желаю получить гарантии, что ни вы, Александр Федорович, ни ваши коллеги, — Дмитрий Николаевич уничижительно взглянул на товарища Янсонса, — не посмеют применять против меня и моих близких меры физического и морального принуждения. Ни арестов, ни слежки, ни допросов! Хотите получить от меня помощь — гарантируйте мне и моим друзьям безопасность!

Горбылев досадливо скривил губы и поморщился.

— Вы, Дмитрий Николаевич, напрасно считаете нас сорвавшимися с цепи садистами, — проговорил он почти с укоризной. — Да, мы ведем классовую борьбу. Борьбу бескомпромиссную и жестокую. Вы же образованный человек и знаете, что иного пути смены политической формации не существует. Новая власть беспощадно борется за гегемонию, старая — так же отчаянно сопротивляется. Это война, в которой неизбежны жертвы с обеих сторон. Однако, ведя борьбу за торжество пролетарского государства, мы не имеем намерения уничтожать представителей бывших правящих классов. И держать вас в страхе тоже не желаем. Более того, мы приветствуем принятие интеллигенцией наших идеалов. Если желаете знать, так я, например, юнкерское училище окончил, но это не мешает мне служить революции. Советская власть готова принять всякого, кто станет ей помогать, и тех, кто помогать не желает, но и не вредит, она тоже не тронет. Пролетарская революция — дело суровое, но справедливое!

— Ваша справедливая революция в лице гражданина Янсонса и его подручных без всяких на то оснований избила меня и засунула в карцер, — отрывисто произнес Руднев.

— В отношении вас, гражданин Руднев, была получена соответствующая информация, — зло пролаял Янсонс, но от чуткого слуха Дмитрия Николаевича не ускользнула скрытая за злостью тревога, а то и страх. — Были все основания считать, что вы причастны к контрреволюционному заговору!

Горбылев жестом пресек дальнейшие оправдания комиссара Янсонса.

— Лес рубят — щепки летят! — заявил он. — Мне жаль, что вы, Дмитрий Николаевич, пострадали от чрезмерной бдительности наших сотрудников, но, согласитесь, как только ошибка в отношении вас выяснилась, никто не стал вас задерживать.

— Не соглашусь, — возразил Руднев. — У меня есть все основания считать, что дело было не в ошибке, а в преднамеренно сфабрикованном обвинении. Вы нарочно сперва арестовали меня без всяких объяснений, а после столь же внезапно и беспричинно освободили.

Глаза Горбылева недобро сузились, жесткий испытующий взгляд впился в закаменевшего лицом усатого комиссара.

— Наше препирательство не имеет смысла, — с расстановкой произнес Александр Федорович, продолжая буравить взглядом товарища Янсонса. — Что произошло, то уже произошло. Изменить это нельзя. Давайте вернемся к вопросу о вашем содействии в расследовании. Вы, Дмитрий Николаевич, желали получить гарантии безопасности для себя и близкого вам круга лиц. Я даю вам эти гарантии. Убедиться в моих полномочиях вы можете через товарища Бермана, который хлопотал за вас перед самим Дзержинским… Есть у вас еще условия?

Руднев задумался.

— Мое последнее условие — полный доступ к любым сведениям, которые потребуются мне для расследования.

— Вы будете знать ровно столько, сколько вам положено! — рявкнул Янсонс.

Дмитрий Николаевич сделал вид, что слов этих не услышал, и выжидательно воззрился на Горбылева. Тот усмехнулся:

— Во многом знании многие печали, а кто умножает знания, умножает скорбь,[49] — слегка перевирая суть, процитировал бывший юнкер. — Впрочем, думаю, что человека с вашим опытом предостережения царя Соломона навряд ли смущают… Хорошо, Дмитрий Николаевич, это ваше условие я тоже обещаю выполнить. Но, разумеется, в рамках своих полномочий, они у меня тоже не безграничные.

От здания ВЧК отъехал старенький, но ухоженный «фиат», подаренный еще в 1913 году Московской сыскной полиции благодарным купечеством, не поскупившимся после того, как Кошко[50] и его орлы избавили город от банды, громившей склады и обозы. Впрочем, щедрость торговых людей объяснялась не столько благодарностью за избавление от напасти, сколько готовностью сыщиков сохранить в тайне от общественности тот позорный для коммерсантов факт, что организатором банды оказался представитель их же благородного негоциантского сообщества.

Каким-то чудом автомобиль пережил и Февральскую революцию, и октябрьский переворот, и теперь числился уже за пролетарскими сыщиками. Впрочем, практической пользы от купеческого подарка как при Кошко, так и при Трепалове было немного. Мощный мотор рычал так, что слышно было за квартал, хрупкие рессоры ломались, едва автомобиль съезжал с мощеных или асфальтированных улиц на колдобины пригородных проулков, да и помещалось в нем, помимо водителя, всего три человека. В общем, использовать «фиат» для оперативных выездов, а тем более для облав, никакой возможности не было, так что ездило на нем преимущественно начальство, да и то лишь тогда, когда нужно было пофасонить перед начальством еще большим.

Вот и на этот раз с автомобилем вышла заминка. Привез он на Лубянку одного Трепалова, а возвращаться в Гнездниковский тому предстояло в обществе четырех человек: организатора государственного хранилища ценностей товарища Фогта, специалиста по квазинаучным вопросам товарища Аскольда, прикомандированного к сыщикам комиссара ВЧК Балыбы и Дмитрия Николаевича Руднева.

— Давайте, Александр Максимович, мы с вами пешком до конторы пройдем, а остальные пусть едут, — предложил Дмитрий Николаевич.

Трепалов понимающе кивнул.

— Давайте. Заодно и поговорим.

Однако разговор между ними как-то не клеился, вернее, даже и начаться никак не мог. Наконец Трепалов сказал:

— Не ожидал я, что вы согласитесь эту клятую корону искать.

— Почему? — удивился Руднев.

— Не в ваших интересах.

— Какой же у меня тут может быть интерес?

Александр Максимович покосился на спутника.

— Вы уж не обижайтесь, товарищ Руднев, я человек прямой, финтить не умею… В общем, имею я такую мысль, что для вас только сплошная выгода, если немцы снова на нас в полную мощь попрут. На юге — беляки, на востоке — япошки, с запада — Антанта. Тяжело Советской России. А коли мы не устоим, так снова ваша власть. Стало быть, нет вам резона, товарищ Руднев, войну останавливать.

Дмитрий Николаевич, прежде чем ответить, долго молчал.

— Наверное, Александр Максимович, в чем-то вы правы. Победы большевикам я и впрямь не желаю, потому как ваш социальный эксперимент видится мне полнейшей катастрофой. Но я не настолько наивен, чтобы верить в благие намерения немцев. Войну против России они еще до вас начали и цели свои с тех пор не поменяли. Им земли наши нужны, да чтобы мы не мешали немецкому владычеству в Европе. За тем они сюда и рвутся, а вовсе не для того, чтобы порядок в России помочь навести. Им Россия нужна слабая, обескровленная, а кто уж там в ней у власти — Николай Романов, Александр Керенский или Владимир Ульянов, — им, поверьте, без разницы. Все мы им тут одним миром мазаны: и буржуи, и пролетарии. Так что нет мне никакого смысла на немцев рассчитывать. А от войны я устал не меньше вашего…

Трепалов выслушал Дмитрия Николаевича очень внимательно и под конец его речи удовлетворенно крякнул.

— Хорошо, что вы, товарищ Руднев, не пытаетесь меня убеждать в своем расположении к советской власти. Если бы вы чего-нибудь такое сказанули, я бы доверять вам дальше не смог.

Руднев усмехнулся.

— Значит, пока доверяете?

— Доверяю, и надеюсь, что и вы мне доверять будете. Большего мне от вас не надобно, но без доверия между нами никак! Одна маета выйдет!

— Это вы верно сказали. Что ж, давайте попробуем доверять, — согласился Дмитрий Николаевич и попросил: — Расскажите мне, Александр Максимович, все подробности дела.

— Их немного, к сожалению, — пожал плечами Александр Максимович. — Реликвия вместе с другими царскими цацками хранилась в московском губернском банке. Пропажа обнаружилась почти месяц назад, когда в банк приехала комиссия, которая должна была подтвердить подлинность венца и отсутствие на нем повреждений. Открыли сейф, это там такая цельная комната в подвале, без окон и с дверью, как в трюме крейсера… Случалось вам на крейсерах бывать?

— Не случалось.

— А я гальванером на «Рюрике» служил… Там бронированные трюмные двери с кремальерным замком. Если пробоина, их задраивают, чтобы вода другие отсеки не заполняла. Не проломить, короче говоря… В общем, открыли дверь, вынули ларец, в котором корона хранилась, отперли, а ее и нету! Ясное дело, всех арестовали — и пришлых, и охрану, и гражданских, что при хранилище числятся. Всего девятнадцать человек: двенадцать караульных, они посменно по четыре человека дежурили, один архивариус и его помощница, два прикомандированных к хранилищу ювелира, ну, и комиссия из трех человек: один профессор какой-то там по немецким древностям, второй — специалист из Исторического музея и еще один ювелир, большой дока по драгоценным камням. Кроме этих трех, в комиссию еще два товарища из ЧК входили: Балыба и Янсонс.

— Их тоже арестовали?

Трепалов изумленно уставился на Руднева.

— Нет, конечно! Они начали расследование. Позвали нас. Чтобы мы сняли отпечатки…

— Подождите! — перебил Дмитрий Николаевич. — А когда пропал венец, удалось выяснить?

— По записям в журнале, последний раз его наличие проверяли за неделю до этих событий. Там все в точности по процедуре: вынимали, осматривали, взвешивали. Это регулярная проверка. Ее проводят один из ювелиров, архивариус и двое охранников. Подписи всех четырех в журнале имеются, и сами они подтверждают, что реликвия на тот момент была в целости и сохранности. Но про это вам лучше товарищ Фогт все расскажет.

— Месяц и еще неделя, — задумчиво проговорил Руднев, — срок немалый…

— Неделя, это если те четверо не врут, — заметил Трепалов. — А то, может, и раньше свистнули.

— Вряд ли они врут. Им для этого в сговоре нужно быть, каждую деталь согласовать в своих показаниях. Это сложно для четырех человек. Да и вероятность того, что кто-то проболтается, тем выше, чем посвященных больше. Когда участников преступления много, правда наружу быстрее вылезает… Что удалось выяснить сразу после обнаружения пропажи?

— Да, собственно, ничего. Отпечатки там всякие, слепки с замка и прочее, что полагается, никаких зацепок не дали: дверь и шкатулку не взламывали, никаких посторонних пальцев в хранилище мы не нашли. Обыск в банке, в казармах охраны и в квартирах остальных подозреваемых тоже ничего не дал… Оно и немудрено! Не стал бы вор при себе сокровище хранить, тем более у него неделя была, чтобы его куда-нибудь сплавить.

— Что показали подозреваемые и свидетели?

Трепалов поморщился.

— Тут не скажу, не знаю. Их ВЧК допрашивала. Нам они не докладывают. Но судя по тому, что к вам обратились, похвастаться им нечем.

— Выходит, чекисты свое расследование ведут отдельно от вас?

— Правильнее будет сказать, что расследование только они и ведут, а мы у них на побегушках. Подробности дела мне стали известны лишь вчера от Горбылева. Янсонс с Балыбой нам даже не сообщали, что пропало и когда. Просто велели провести… как это правильно?.. криминалистическую экспертизу. Полученные материалы у нас сразу забрали. Подозреваемых мы видели, только когда брали у них отпечатки. Нам даже личные дела не показали.

Дмитрий Николаевич на несколько секунд задумался, а потом спросил:

— Скажите, Александр Максимович, архив, который Терентьев собрал, изъяли тогда же, когда венец искать начали?

— По времени тогда же, но я не знаю, связано ли одно с другим. Нам просто предъявили распоряжение с подписью Дзержинского и ничего объяснять не стали.

Руднев невесело усмехнулся:

— Товарищеские у вас отношения, я смотрю.

Трепалов насупился.

— А я бы, товарищ Руднев, на месте товарищей из ЧК тоже бы не особо УГРО доверял. В наших рядах не все твердую платформу имеют, а некоторые и вовсе перебежчиками оказались.

Дмитрий Николаевич хотел было ответить, что твердая платформа еще никому не заменяла ни профессионализм, ни совесть, но вовремя прикусил язык. Входить в конфронтацию с человеком, с которым взялся вести расследование, глупо и недальновидно, тем более если у тебя есть причина симпатизировать этому человеку и даже быть ему благодарным.

— Александр Максимович, я до сих пор не успел сказать вам спасибо за то, что вы позволили снять с меня обвинение в убийстве, и за то, что потом пытались меня разыскать. Я вам очень благодарен за все это, — сказал Руднев, пресекая опасную пикировку и переводя разговор в русло взаимной терпимости. — Вам удалось выяснить, почему тот человек — Капитон Федульевич Зябликов, если не ошибаюсь, — следил за Белецким и кто его зарезал?

Трепалов враз помягчел, то ли в силу душевной отходчивости, то ли порадовавшись вовремя придушенному конфликту.

— Пока мы смогли только установить имя убитого, да и то потому, что история с этим мертвецом получила продолжение, тоже, надо сказать, безрадостное, — ответил он и охотно поделился подробностями. — На следующий день после вашего ареста в Хлебном переулке было совершено двойное убийство. Были застрелены профессор медицины Олег Станиславович Хабаров и его помощник доктор Виноградов. Их убили в квартире профессора, где он не только проживал, но пациентов принимал, неврастеников всяких…

— Я знал профессора Хабарова, — глухо перебил Руднев и, скривившись от боли, принялся тереть затянутую в перчатку руку.

Александр Максимович заметил это и участливо спросил:

— Болит? У вас ранение было?

— Не ранение, ожог сильный, — ответил Дмитрий Николаевич. — Иногда болеть начинает. Мнимая боль. Хабаров меня как раз от этого лечить пытался… Не обращайте внимания, пройдет сейчас… Так что там с этим двойным убийством?

Трепалов, слегка смутившись своего замечания насчет неврастеников, к числу которых, как оказалось, относился и его собеседник, поспешил вернуться к подробностям дела:

— Убил докторов, похоже, один из пациентов, но кто таков и как выглядит, выяснить не удалось. Горничная у профессора девка хоть и молодая, но чисто курица безмозглая! Ни хрена сказать не смогла! Не помню, говорит, какой такой пациент был, и все тут. А то что был, в этом она уверена, потому как профессорский помощник ей всегда заранее время называл, когда пациенты должны были приходить. Она их встречала и в смотровую провожала, а об остальных посетителях отдельно докладывала. В тот раз она тоже кого-то встретила и к профессору провела. Потом следующий пациент пришел, она и его в смотровую — а там оба доктора на полу с простреленными головами. И еще кое-что подтверждает версию с убийцей-пациентом. Всех, кто к профессору на прием приходил, помощник в журнал записывал. Так вот, в журнале этом последняя страница вырвана. Мы, конечно, стали всех из этого журнала разыскивать, потому как убийца мог не первый раз приходить…

— Он бы тогда весь журнал унес, а не один лист выдрал, — заметил Руднев.

— По уму-то, конечно, так, — согласился Трепалов, — но мог же не сообразить или растеряться… Да и ухватиться нам больше было не за что… В общем, нашли мы всех, кроме одного. Горничная никого не признала, алиби у всех подтвердилось. А про того, который пропал, в конце концов выяснили, где проживает. Опросили дворника и соседей. Те говорят, что уж несколько дней как не появляется, и описание внешности дали. Ну, тут-то и выяснилось, что пациент этот в нашем морге лежит и что еще до убийства докторов он сам был зарезан в балихинском доме. Так мы и узнали имя вашего шпика.

— Вы сказали, профессора и доктора застрелили. Что же, никто не услышал двух выстрелов?

— Никто. Видать, с глушителем стреляли.

На этом разговор об убийстве в Хлебном переулке Руднев с Трепаловым были вынуждены прервать, поскольку дошли до гнездниковской конторы, где им предстояло вернуться к вопросу о похищенном венце древнегерманского короля.