В доме одиннадцать по Столешникову переулку публика проживала исключительно интеллигентная, все больше актеры и литераторы, но встречались и служащие новоявленных комиссий и комитетов, наплодившихся что грибы после дождя еще в феврале семнадцатого года, а к весне восемнадцатого — размножившихся вдвое. Одним из таких работников государственного управленческого аппарата, проживавшим в этом доме, был товарищ Аскольд, руководитель комитета по борьбе с религией, а также почетный член Академии рационалистических психодуховных практик и материалистического эзотеризма.

В тот день товарищ Аскольд пребывал в настроении исключительно приподнятом. Причин тому было две. Во-первых, его доклад о значении марксизма в деле борьбы индийских йогов с британским империализмом, который он должен был делать для работниц швейной фабрики имени Парижской коммуны, откладывался на неделю, поскольку из районного комиссариата пришло распоряжение заменить просветительское мероприятие митингом в поддержку бастующих портлендских докеров. Столь своевременное проявление солидарности московских швей с английскими грузчиками даровало товарищу Аскольду свободных полдня, которые он намеревался провести — и в этом состояла вторая причина его приподнятого настроения — в приятном обществе соседки. Женщина эта обладала множеством достоинств, среди которых основными были аппетитные рубенсовские формы, страсть к лихо закрученным испанским усам товарища Аскольда и муж-телеграфист, работающий посменно.

Приосанившись и мурлыча куплеты тореадора из оперы Жоржа Бизе[160], товарищ Аскольд величественной поступью триумфатора поднимался по парадной лестнице, хоть и подрастерявшей в условиях социальной справедливости былой лоск, но вполне себе еще презентабельной. Рационалистического эзотерика отделял от обители сладострастных утех последний пролет, когда ему наперерез из темноты квартирного тамбура выступила сухощавая высокая тень и повелительным жестом приказала остановиться.

От неожиданности и внезапно накативших дурных предчувствий не очень мужественное сердце товарища Аскольда провалилось в желудок, а после подпрыгнуло и затрепетало где-то в районе голосовых связок, вследствие чего обращенный им к зловещей тени вопрос прозвучал пискляво и жалко:

— Что вам от меня нужно, товарищ?

Тень шагнула на свет и материализовалась в высокого худого гражданина с каменным выражением лица и разбойничьим шрамом на виске, слегка приподнимающим уголок брови и тем самым придававшим облику незнакомца нечто мефистофельское. Злой дух во плоти приложил палец к губам и непочтительно шикнул на начальника комитета по борьбе с религией:

— Тише!

Товарищ Аскольд попятился и оглянулся, оценивая свои шансы на побег. Они оказались нулевыми. Снизу поднимался еще один лиходей, приземистый и плотный. Почетный академик глянул вверх, но и там путь к спасению был перекрыт вынырнувшим из-за поворота лестницы третьим сообщником, менее внушительным по комплекции, но очень уж угрожающе подтягивающим перчатки.

— Товарищ Аскольд, давайте пройдем в вашу квартиру и поговорим, — предложил, а точнее, приказал тип в перчатках.

— Только не шумите, — добавил приземистый. — Незачем беспокоить соседей.

Адепт теории марксистского трансцендентализма совету не внял и попытался крикнуть: «Помогите!», но едва он открыл рот, костяшки пальцев высокого ткнули его под ложечку, отчего тело товарища Аскольда утратило всякую способность удерживать себя в вертикальном положении.

Двое бандитов — тот, что нанес коварный удар, и тот, что был в перчатках, — подхватили обмякшего эзотерика под руки и поволокли вслед за своим сообщником, который прямиком направился к квартире товарища Аскольда. Вынув из кармана связку странного вида железяк, разбойник придирчиво выбрал одну из них, поковырялся ею в замочной скважине, и спустя мгновенье дверь оказалась отпертой.

Начальника комиссии по борьбе с религией втащили в гостиную и сгрузили на старый промятый диван.

Комната была неряшливой, но с претензией на шик и оригинальность: битые молью бархатные гардины на окнах, затоптанный и явно давно не чищенный полинялый персидский ковер на полу, криво развешанные по стенам портреты каких-то хмурых бородатых стариков в мантиях, соседствующие с вырезанными из газет фотографиями пролетарских вождей, и здоровенная, покрытая слоем вековой пыли армиллярная сфера на круглом исцарапанном столике. На нем же нашли себе место полная окурков пепельница, стакан с недопитым чаем и солидная пачка порнографических карточек. Воздух в гостиной был спертый. Обоняние резали запахи табачного перегара, кислого пива и дешевого мужского одеколона. Атмосфера была такой душной и противной, что высокий бандит, ворча что-то по-немецки, приоткрыл окно и примостился на подоконнике поближе к сквозняку.

Тот, кто отпирал дверь, встряхнул знатока пролетарской магии за грудки и влепил ему пару звонких пощечин. Против своей воли товарищ Аскольд вынырнул из благодатного покоя обморочной расслабленности и вновь оказался в пугающей реальности.

— Товарищи… — заикаясь и всхлипывая, заскулил он. — Товарищи… Я все отдам… Все!.. Только у меня ни-чего нет!.. Абсолютно!.. Не убивайте меня, товарищи!

— Да кому ты нужен?! — брезгливо скривился плотно сбитый тип и обратился к своему субтильному сообщнику: — Дмитрий Николаевич, ваш выход.

Тот, кого назвали Дмитрием Николаевичем, выдвинул себе стул и сел напротив перепуганного пленника.

— Вы не узнали меня, гражданин Аскольд? Моя фамилия Руднев. Мы познакомились с вами в ЧК. Вас пригласили туда как эксперта по магическим артефактам, чтобы вы помогли отыскать пропавший из госхранилища венец Фридрих Барбароссы.

Присмотревшись к собеседнику, товарищ Аскольд и впрямь узнал его, отчего сперва испытал невыразимое облегчение, но после вспомнил про тычок под дых и про то, как лихо один из пленившей его троицы владеет отмычками, и еще больше запаниковал.

— Да-да-да! Товарищ Руднев!.. Разумеется, я вас узнал! — зачастил сторонник рационалистических психопрактик. — Очень рад… И вашим товарищам… тоже рад… Но, простите… Чем, так сказать, могу?.. Я читал, что венец найден и передан германскому послу…

— Увы! — скорбно вздохнул Дмитрий Николаевич. — Это действительно произошло!

Начальник комиссии по борьбе с религией окончательно перестал что-либо понимать.

— Простите… товарищи… господа… граждане… — залепетал он. — Могли бы вы все-таки объяснить?..

— Конечно! — заверил Руднев. — Мы пришли к вам по поручению известного в определенных кругах коллекционера Баврина. Вы наверняка слышали о нем.

Товарищ Аскольд слышал, и потому спокойнее ему не стало.

— Он тоже про вас знает, — академик магических наук туго сглотнул, но его собеседник этого не заметил и продолжил: — Вас рекомендовал ему председатель комитета по международному сотрудничеству в сфере культурного обмена гражданин Киршнер.

Начальник комитета по борьбе с религией мысленно помянул покойного товарища недобрым словом и пожелал старому пройдохе гореть в аду.

— Баврину нужен тот, кто знает Канон венца Фридриха Барбароссы.

Внеся этим заявлением окончательную сумятицу в мысли товарища Аскольда, Дмитрий Николаевич выжидательно замолчал.

— А зачем он ему нужен? — спросил перепуганный знаток материалистического эзотеризма.

Руднев пристально взглянул в глаза товарища Аскольда и, конспиративно понизив голос, объяснил:

— Господин Баврин намерен выкрасть венец у немцев и продать американскому миллионеру-оккультисту. Ваша задача в этой операции сводится к сохранению сверхъестественных свойств артефакта и ограждению господина Баврина от возможного негативного влияния сосредоточенных в венце сил. В целом план таков: реликвия будет похищена по пути из Москвы в Берлин, далее вы, строго соблюдая Канон, переправите ее во Владивосток, где вас будет ожидать покупатель и его эксперты, которые дадут заключение о подлинности венца и целостности его магической ауры. Естественно, вас будут сопровождать доверенные люди господина Баврина, которые станут охранять венец, так сказать, в физическом плане, а заодно… — Руднев неприятно ухмыльнулся, — присматривать за вами. Ведь человек слаб, не так ли, гражданин Аскольд?

Начальник отдела по борьбе с религией смотрел на собеседника расширенными от ужаса глазами и исступленно молил Бога, с которым рьяно боролся, чтобы все, происходящее с ним сейчас, оказалось бы сном. В надежде проснуться он даже ущипнул себя за ляжку, но, увы, кошмар не рассеялся. Тогда он попробовал протестовать:

— Товарищи! Это что, провокация?! Я не допущу!.. Я требую, чтобы вы немедленно покинули мою квартиру! Иначе… Иначе я милицию вызову!

Дмитрий Николаевич рассмеялся и фамильярно хлопнул товарища Аскольда по колену:

— Будет вам, гражданин Аскольд! Не стройте из себя гимназистку! Вот этот господин, — Руднев кивнул на специалиста по отмычкам, — бывший помощник начальника Московского сыска Анатолий Витальевич Терентьев. Он располагает на вас подробным досье. Хотите ознакомиться?

— Не хочу! — взвизгнул припертый к стенке эксперт по советской магии.

— Вот и правильно, — похвалил Дмитрий Николаевич, — не сто́ит терять время попусту. Лучше давайте обсудим, сколько будут стоить ваши услуги.

— Нисколько!

— Согласны работать даром?

— Да нет же! Я вовсе не согласен участвовать в этом предприятии!

— Хм-м… — протянул Дмитрий Николаевич. — Вы, кажется, не совсем понимаете. У вас нет выбора. Вернее, есть, но вряд ли он вам понравится. Человек, посвященный в планы господина Баврина, должен либо принять в них участие, либо умереть.

— Я не просил вас посвящать меня в какие-то там планы! — взвыл адепт рационалистических психопрактик.

— Вы — нет, но господин Баврин буквально настаивал на этом. Видимо, он не сомневался в вашем согласии.

— Но я не могу! — продолжал отбиваться товарищ Аскольд. — У меня комитет!.. Доклад!.. Заседание!

— Об этом не беспокойтесь! — успокоил добросовестного труженика Руднев. — Уже подписан приказ об отправке вас в экспедицию на Дальний Восток. Советское правительство поручает вам изучение нанайских заговоров от падежа скота. Планируется применять их в коллективных крестьянских хозяйствах Центральной России. В общем, собирайтесь, мы отвезем вас к Баврину. Машина ожидает нас у подъезда.

Почетный академик пролетарского мистицизма понял, что пропал. Молитвенно сложа руки, он бухнулся перед Рудневым на колени.

— Господа, отпустите меня! Я уйду через чердак, а вы скажете, что не застали меня! Я вам заплачу! Щедро заплачу! Валютой! Золотом! Чем хотите!

Дмитрий Николаевич выразительно переглянулся со своими друзьями.

— Пожалуй, мы готовы оценить вашу жизнь в четыре с половиной фунта золота, украшенных пригоршней драгоценных камней.

Товарищ Аскольд побелел.

— Я не понимаю, — прошелестел он.

Руднев рванул его за грудки и швырнул обратно на диван.

— Все вы понимаете! — свирепо рявкнул он. — Вы не хотите отвечать перед Бавриным за немецкую корону, потому что знаете наверняка, что это копия. Знаете, потому что сами украли оригинал из Исторического музея. Вы обманули профессора Верховского, несчастного человека, отчаявшегося до безумия и опустившегося до готовности совершить кражу. Вы познакомились с ним в музее, когда вели борьбу за пост директора. Профессор обратился к вам с вопросом о Каноне. Спрашивал, постигнет ли кара детей того, кто осмелится похитить про́клятый венец. Вы поняли, что вопрос возник неспроста, и, пользуясь страхом и суеверием Верховского, вынудили его показать вам венец и рассказать историю подмены копии оригиналом. Хранящиеся в музее оккультные предметы вы знали наперечет и очень удивились, когда в хранилище обнаружилось такое сокровище. Проверив каталоги, вы убедились, что венец в них не числится и, значит, его пропажу сложно обнаружить. А тут еще и директор музея умер. В общем, шанс вам выпал исключительный! И вы им воспользовались. Похитили корону, а Верховского решили довести до сумасшествия защитными ритуалами. В частности, велели ему сделать для дочери золотой талисман с изображением дерева с отсеченными молнией корнями. Потом вам, правда, пришлось поволноваться: из госхранилища пропала вторая корона, а профессор оказался арестован. Но вам опять повезло! Пропажа нашлась, и немцы признали копию оригиналом. После такого официального признания на международном уровне никакие показания Верховского не были бы приняты всерьез. Вас более не могли уличить в краже, ведь по официальной версии властей и по музейным каталогам сам ее предмет не существовал. Но теперь, гражданин Аскольд, ваше везение кончилось. Вы отдаете нам венец, или мы сдаем вас Баврину. Выбирайте.

Охватившая товарища Аскольда паника дошла до того критического предела, когда даже у самых трусливых людей страх превращается в агрессию. Взгляд его сделался бешеным. Он вскочил, стиснул кулаки и закричал срывающимся на визг голосом:

— Не отдам!

— Так мы сами заберем, — ухмыльнулся Терентьев.

Он ухватил вора за шиворот и встряхнул, как нашкодившего щенка.

— Ну?! — пророкотал бывший коллежский советник. — Где ты ее прячешь?

Отчаянный порыв оказать сопротивление в душе товарища Аскольда угас так же стремительно, как и вспыхнул. Он обвис тряпичной куклой, и только глаза его воровато забегали.

— Да неужто?! — изумился Анатолий Витальевич. — Ты что же, этакое сокровище в своем гадюшнике схоронил?

Идеолог марксизма-эзотеризма отчаянно замотал головой, но многоопытного сыщика это не убедило.

— Белецкий, будьте добры, примите повод, — попросил он.

Стальной хваткой Белецкий заломил руку товарища Аскольда так, что хрустнули суставы.

— Ну-с, начнем, — деловито заявил Терентьев, окидывая комнату придирчивым взглядом. — Чтобы спрятать венец, нужно пространство около кубического фута. Так, Дмитрий Николаевич?

Руднев подтвердил.

— Значит, либо в диване, либо в тайнике каком… — продолжал рассуждать Анатолий Витальевич, зорко следя за реакцией хозяина квартиры.

Он снял со стены несколько картин, сдернул портьеры и простучал за ними стену, потом откинул ковер и поискал пустоты под ним. Не найдя ничего примечательного, с видом заправского налетчика занес над диваном вынутую из скрытых ножен финку, однако, взглянув на Аскольда, нож убрал.

— Здесь нет, — авторитетно заявил бывалый сыщик, проведший за свою службу столько обысков, что безошибочно угадывал по лицам и более искушенных преступников, где «тепло», а где «холодно».

В спальне Анатолий Витальевич выкинул из шкафа всю одежду, опрокинул ящик с бельем, выпотрошил подушки и ободрал отслаивающийся угол обоев. Действовал он методично, но, очевидно, напоказ, сразу определив, что в спальне реликвия тоже не найдется. По опыту он знал, что дилетанты воровского дела предпочитают устраивать схроны в чуланах или кухне, и ничуть не сомневался, что академик мистических наук поступил точно так же. Однако быстрая и малоразрушительная процедура обыска виделась ему недостаточной карой для мерзавца.

— Теперь на кухню, — скомандовал бывший коллежский советник.

Белецкий потащил товарища Аскольда в указанном направлении по узкому коридору, в который выходили двери уборной и чулана. Около кладовки Терентьев велел остановиться и подергал запертую дверь.

— Ключ где? — спросил он ратоборца от атеизма.

— Не знаю… Не помню… — сбивчиво пробормотал тот.

Анатолий Витальевич впился в товарища Аскольда проницательным взглядом, понаблюдал несколько секунд, удивленно присвистнул и распахнул дверь в соседствующую с кладовкой уборную.

— В моей практике еще ни один дурак музейную редкость в ретираднике не прятал, — заявил он, нашаривая выключатель.

Вспыхнувшая под потолком желтовато тусклая лампочка едва освещала зловонную каморку, где едва-едва мог развернуться взрослый человек. Игнорируя запах и грязь, сыщик осмотрел пространство вокруг унитаза и обстучал стены. Признаков тайника не было, однако вид у товарища Аскольда был такой потерянный, что и менее искушенные в обысках Руднев и Белецкий нимало не сомневались, что реликвия спрятана именно здесь.

Анатолий Витальевич посмотрел наверх, и взгляд его наткнулся на украшенный крэпперовской[161] эмблемой чугунный сливной бачок. Терентьев дернул цепочку. За шумом обрушившейся воды отчетливо послышалось металлическое бряканье.

— Белецкий, давайте-ка вы. Вы повыше, вам сподручнее, — попросил сыщик, перехватывая окончательно сникшего начальника отдела по борьбе с религией.

Брезгливо морщась, Белецкий подтянул рукав, встал на унитаз и запустил руку в чугунную емкость.

— Das ist so eklig![162] — с отвращением пробормотал он и вынул из сливного бачка усыпанную драгоценными камнями золотую корону великого средневекового монарха.