Когда сыщики и председатель ВЧК вновь оказались в пустынном сумрачном коридоре, Дзержинский спросил, с явным трудом сдерживая гнев:

— Почему вы, гражданин Руднев, не предупредили нас раньше о возможной подмене подлинной реликвии копией?

— Что бы это изменило? — невежливо ответил вопросом на вопрос Дмитрий Николаевич.

— Мы бы попросили у немцев еще немного времени, а так, — председатель ВЧК взглянул на наручные часы, — через двенадцать минут мы должны передать венец фон Пресслеру и, если корона окажется подделкой, будем выглядеть мошенниками или дураками.

Руднев вздохнул:

— Если бы у меня была надежда найти второй венец, оттягивать момент передачи имело бы смысл, но, увы, обнаружить пропажу в ситуации глобального хаоса практически невозможно.

— Когда я дал Горбылеву приказ привлечь вас к делу, я как раз рассчитывал на то, что вы способны на невозможное.

— Феликс Эдмундович, вам грех жаловаться! — с легким оттенком высокомерия заметил старорежимный сыщик. — Я предотвратил убийство дипломата, вскрыл очаг скверны в вашем ведомстве и даже помог вам узнать имя будущего диктатора.

Железный Феликс метнул на Руднева внимательный испытующий взгляд.

— Диктатора? Большевицкий строй основывается на демократии и диктатуры вождя не приемлет.

— Любая революция сменяется диктатурой, — возразил Дмитрий Николаевич, — этому учит история. Нет лучшей среды для взращивания тирана, чем смута, террор и политическая истерия. Да вы и сами это понимаете, Феликс Эдмундович… Как вы там сказали, наставить на верный путь оступившегося товарища?.. Помяните мое слово, этот товарищ или другой такой же рано или поздно превратит создаваемое вами государство социальной справедливости в новую империю и прольет кровь множества людей, в том числе кровь своих бывших соратников. И так будет повторяться вновь и вновь, пока в основе власти лежат сила и страх, а не знания и совесть.

— Пророком себя мните? — усмехнулся глава ВЧК. — Будущее покажет, насколько вы прозорливы. Пока же давайте позаботимся о настоящем. Правильно ли я понял, вы считаете вторую корону безвозвратно потерянной?

— В вопросах краденых реликвий такая категоричность неприемлема, — менторским тоном ответил Руднев. — Существуют раритеты, найденные спустя столетия после того, как их объявляли безвозвратно утерянными.

— У меня нет в запасе столетия, — отрезал Феликс Эдмундович, — у меня есть десять минут.

— Давайте так, — предложил Руднев, — вы отдадите фон Пресслеру имеющийся в вашем распоряжении венец. Если возникнет проблема, я постараюсь ее замять. Переговорю с бароном с глазу на глаз и, возможно, смогу убедить его удовлетвориться копией.

— У вас есть в запасе какие-то убедительные аргументы?

— Нет, но надеюсь, что смогу их найти. По крайней мере, у меня на это больше шансов, чем у вас или ваших сотрудников… Уж не обижайтесь за прямоту.

Дзержинский снова изучающе взглянул на бывшего графа.

— Если вам удастся решить вопрос, советская власть будет перед вами в долгу, — отчеканил он.

— Если не возражаете, я бы взыскал этот долг сразу, — так же четко ответил Дмитрий Николаевич.

Дзержинский удивленно приподнял брови:

— Сразу?.. Что ж, воля ваша… Чего вы хотите?

— В расследовании мне тайно помогал бывший помощник начальника Московской сыскной полиции Анатолий Витальевич Терентьев, к которому советская власть по неведомой мне причине имеет какие-то претензии. Я прошу вас санкционировать прекращение преследования моего друга. Оставьте его в покое и дайте возможность уехать из России.

— Это все? — недоверчиво уточнил Дзержинский.

— Да, — твердо ответил Руднев.

— Хорошо. Обещаю, что ваш друг сможет беспрепятственно покинуть страну. Но сперва нужно закончить дело с немецким венцом.

Фон Пресслер держался с достоинством и даже несколько надменно, но по чуть скованным движениям и напряженному взгляду можно было понять, что в чекистской цитадели германский политик чувствует себя крайне неуютно. С вежливостью, соответствующей дипломатическому протоколу, он выразил понимание необходимости осуществления передачи реликвии в стенах данного учреждения, однако попросил не затягивать процедуру и предоставить ему венец Фридриха Барбароссы незамедлительно. Дзержинский, в чьем кабинете происходил сей исторический акт, приказал принести корону.

Двое бойцов внесли обитый серым коленкором ящик и поставили на стол перед бароном. Тот неспешно снял крышку, развернул атласный покров и вынул тяжелый золотой, усыпанный каменьями восьмиконечный венец с массивным крестом на пересечении двух гребней. Несколько мгновений он с благоговейным трепетом рассматривал реликвию и вдруг побледнел. Взгляд его, одновременно гневный и растерянный, метнулся по лицам стоявших перед ним людей.

— Was soll das bedeuten?[154] — осипшим от волнения голосом спросил он.

Руднев выступил вперед:

— Sprechen wir allein, Herr Freiherr,[155] — предложил он.

Фон Пресслер всмотрелся в лицо Дмитрия Николаевича. Голос был ему знаком, но лица узнать он не мог.

— Ich für Sie Wurdest angeschossen, — подсказал Дмитрий Николаевич. — Ich wäre dir dankbar, wenn du mir die gleiche Höflichkeit erweist, hören Sie mich.[156]

Немец кивнул. Дзержинский сделал знак, и все, кроме Руднева и фон Пресслера, вышли из кабинета.

— Для начала позвольте представиться, — Руднев продолжил говорить на немецком, — я граф Руднев-Салтыков-Головкин. В прошлом помогал сыскной полиции и другим подобным службам. Большевики привлекли меня к расследованию заговора, цель которого заключалась в подрыве мирных соглашений между нашими странами.

— Как я понимаю, заговор удался, — надменно ответил фон Пресслер. — Советская Россия не только не выполнила свои обязательства в отношении нашей национальной реликвии, но еще и попыталась обмануть Германию, подсунув ей… как вы это говорите по-русски?.. липу.

— Не такая уж это и липа, — заметил Руднев, забрав из рук немца корону и взвесив ее на руке. — Четыре с лишним фунта золото, рубины, изумруды, прочие каменья… А если еще учесть, что создано это ювелирное изделие было в конце восемнадцатого века, так оно и вовсе встает в один ряд с самыми знаменитыми шедеврами Карла Фаберже.

— Мы не на аукцион Кристис его собираемся выставлять! — возмутился немец. — Настоящий венец Фридриха Барбароссы имеет сакральное значение для Германской империи. Это символ ее мощи и непобедимости!

— Скажите, барон, вы правда верите, что корона древнего короля спасет вашу родину от поражения в войне? Вы не только искусствовед, но и дипломат, а значит реалист. Так ответьте мне, а главное себе, что будет бо́льшим благом для Германии: возвращение ей исторической побрякушки или избавление от необходимости снова открывать восточный фронт.

— Я не намерен обсуждать с вами внешнеполитическую доктрину Германской империи. Я требую вернуть нам то, что большевики обязались вернуть по условиям Брестского соглашения!

— Увы, господин барон, это невозможно. Подлинник пропал. Среди царских сокровищ была обнаружена лишь эта копия, которую мы и готовы вам передать.

Фон Пресслер впился в собеседника острым оценивающим взглядом.

— Я верю вам, господин граф, — сказал он, — потому что вы подставили свою грудь под пулю, предназначенную мне, но это ничего не меняет. Разгул преступности, творящийся в России, не снимает с нее добровольно принятых на себя обязательств. Я должен привезти в Берлин и передать своему императору подлинный венец, а не копию.

— Думаете, Вильгельм сможет отличить оригинал от подделки?

— Это не важно!

— Согласен, куда важнее, сколько еще ваш кайзер продержится у власти, прежде чем вашу измученную войной страну охватит та же болезнь, что опрокинула мою родину в пучину беззакония и братоубийства. А еще важнее, сколько жизней будет брошено на алтарь войны и революции. Повторяю свой вопрос, господин барон, вы правда верите, что из-за какого-то овеянного мистическим флером куска золота сто́ит разрывать договор, значительно облегчающий положение Германии?

Немец помолчал, а потом спросил с безмерной усталостью в голосе:

— Вы понимаете, что толкаете меня на преступление?

— Я толкаю вас на подвиг, достойный рыцаря времен Фридриха Барбароссы, возможно, даже на самопожертвование. Вы можете рискнуть всем и скрыть тот факт, что переданная вам корона не является подлинной, сохранив тем самым тысячи жизней своих сограждан. Большего для Германии сейчас никто сделать не в силах. Ее поражение — вопрос времени, и никакими чудесами здесь не поможешь. Вы сейчас единственный человек, от которого зависит, начнется ли снова война между нашими странами. Я взываю не к вашему долгу, барон, а к вашей совести, к христианскому милосердию или здравому смыслу, что уж там вам ближе.

Фон Пресслер встал, отошел к окну и долго стоял спиной к собеседнику, не произнося ни единого слова.

— В дипломатических кругах бытует байка, — сказал он наконец не оборачиваясь, — о том, что граф фон Пурталес[157], вручив Сазонову[158] ноту с объявлением войны, расплакался, и Сергею Дмитриевичу пришлось отпаивать его водкой.

— Хотите водки? — участливо поинтересовался Руднев.

— Благодарю, я выпью шнапса с Мирбахом. Господин посол с нетерпением ожидает меня и реликвию. Прощайте, господин граф. Я был рад нашему знакомству, но более не желал бы с вами встречаться.

В трактире «Петухи», что одним углом выходит на Знаменку, а вторым в Ваганьковский переулок, было людно, шумно и накурено так, что воздух колыхался и плыл белесыми пластами. Публика тут гуляла разношерстная, но преимущественно сомнительная и разбитная.

На фоне всей этой честной компании довольно странно смотрелся одинокий посетитель, занимавший угловой столик напротив окна. Это был почтенного вида плотно сбитый гражданин в добротной тройке и хорошо начищенных туфлях. У ног гражданина лежал и дремал черный дог, способный потягаться размерами с теленком. Как уж почтенного посетителя пустили в заведение с такой зверюгой, было неясно, но никто из прочих гостей не смел возражать против странного соседства: очень уж уверенно держался гражданин и очень уж пресмыкался перед ним половой.

Гражданин пил чай с сушками и читал газету. Время от времени он посматривал поверх очков в сторону двери, очевидно ожидая кого-то, и бросал острые взгляды в окно и на черный ход.

Наконец тот, с кем намеревался встретиться почтенный гражданин, появился. Выглядел этот тип противоречиво: одет был скромно, ни дать ни взять пролетарий, но в лице его читалась несвойственная рабочему классу властность и хваткость.

— Здравствуй, господин коллежский советник, — ухмыльнулся противоречивый тип. — Почему сюда позвал, а не сам в условленное место пришел?

— Ты мне, Баврин, не тыкай, — невозмутимо приструнил собеседника почтенный гражданин, откладывая газету. — Позвал, значит надо. Садись, да смотри Нерону на что-нибудь не наступи, а то он тебе ногу откусит.

На скулах у Баврина заходили желваки, но он сдержался, осторожно, чтобы не потревожить собаку, выдвинул себе стул и сел.

— Что вам от меня надо, господин Терентьев? — спросил он сухо и хрустко.

Не ответив, Анатолий Витальевич сунул руку за пазуху, вынул из внутреннего кармана в несколько раз сложенный лист и протянул Баврину.

— Это гранки завтрашней передовицы «Московского листка», — объяснил он. — Такие же статьи выйдут и в других газетах.

Баврин развернул и прочел заголовок: «Посол Мирбах поблагодарил товарища Троцкого за национальную реликвию, возвращенную немецкому народу», далее шла изложенная в восторженных выражениях статья про то, как большевики исполнили просьбу германских пролетариев, в которой тем неоднократно отказывало царское правительство, и возвратили братскому немецкому народу представлявший исключительную художественную и научную ценность головной убор древнего германского вождя, ведшего непримиримую борьбу против всевозможных завоевателей и посягателей на свободу средневековой Неметчины.

Внимательно пробежав текст глазами, Баврин в сердцах процедил грязное ругательство и злобно воззрился на Анатолия Витальевича.

— Что ж вы так, ваше высокоблагородие?.. Упустили! — прошипел он.

Терентьев развел руками и философски изрек:

— Фатум!

Бывший фабрикант оскалился, словно зверь, и хищно прищурился.

— Ответ вам держать придется, ваше высокоблагородие, — зловеще процедил он. — Господа монархисты не простят…

Благодушно-вальяжное выражение враз слетело с лица сыщика. Он резко выбросил вперед руку и ухватил Баврина за ворот:

— Ты мне, паскуда, угрожать смеешь? — тихо, но страшно проговорил он. — Да таких сволочей, как ты, я за свою жизнь передавил больше, чем клопов. И тебя, Баврин, удавлю, если кобениться станешь… Не косись на дверь, дура! Твоего упыря Конькова советские сыщики приняли, едва ты сюда вошел. Так что нашей беседе никто мешать не станет.

Анатолий Витальевич разжал руку и цыкнул на вскочившего и утробно зарычавшего Нерона. Придушенный Баврин закашлялся.

— Глотни, — Терентьев подтолкнул фабриканту стакан с недопитым чаем, — и слушай, что я тебе говорить стану.

Отдышавшийся Баврин жег бывшего начальника московского сыска ненавидящим взглядом, но огрызаться не смел.

— Твоя задача, Баврин, — начал Анатолий Витальевич, — сделать так, чтобы ни меня, ни моих друзей твои роялисты хреновы, а также полоумные старьевщики и в мыслях своих дурацких тронуть не смели. Пусть имена наши забудут, словно и не знали никогда. Понял?

— Это ж отчего я тебе, легавый, услужничать стану? — скрежеща зубами, спросил фабрикант.

Терентьев желчно усмехнулся:

— Ты зубы-то побереги. Нынче в Москве половину дантистов перестреляли, а остальные на юг подались. Не сбережешь клыки, придется манную кашу деснами жевать… Однако вопрос твой правильный, и вот тебе мой ответ…

На этот раз Анатолий Витальевич выудил из-под сложенной газеты тонкую картонную папку и подпихнул Баврину.

— Ознакомься, — велел он. — Это копия официальных показаний адвоката Косторецкого, арестованного по обвинению в мошенничестве. Этот прощелыга во всех подробностях рассказал, как ты с их шайкой уговорился выкупить вывозимую из Исторического музея коллекцию. Как раз ту, в которой был спрятан подмененный венец. Как думаешь, Баврин, что подумают о тебе твои друзья-монархисты и Хранители, если эти бумаги у них окажутся?

— Подумают, что ты, легавый, фальшивку им подсунул, чтобы шкуру свою поганую спасти, — проскрежетал фабрикант.

— Достойная у тебя репутация, я смотрю! — ухмыльнулся Анатолий Витальевич. — Почтенные господа к тебе полное доверие имеют. Даже жалко будет их разочаровывать.

Баврин заметно напрягся, и сыщик не отказал себе в удовольствии подольше потянуть мучительную паузу. Неспешно он вынул из внутреннего кармана фотокарточку и, покрутив ее в пальцах перед носом собеседника, наконец выложил на стол.

Это был четкий снимок сделанной от руки записки к некоему месье Шармону, который должен был принять по описи товар и выплатить подателю сей бумаги кругленькую сумму во французских франках. Особые указания были даны в отношении подробно описанной короны. Ее вышеозначенному господину Шармону предписывалось определить в сейфовое хранилище одного из швейцарских банков. Имя составителя записки было не указано, но внизу под текстом стояла четко прописанная характерная подпись.

— Хорошо состряпано, а? — прищелкнув от удовольствия языком, спросил онемевшего фабриканта сыщик. — Сам Петруха Шнурок рисовал. Редкого таланта мастер! Его «катеньки»[159] даже в казначействе от настоящих отличить не могли!.. Ты, Баврин, чтобы сюжет в полной мере прочувствовать, в показаниях Косторецкого на пятую страницу взгляни, он там как раз про эту бумажку колется. Рассказывает, как ты ее собственноручно написал и Киршнеру передал в качестве пароля для твоего заграничного доверенного лица. Правда, адвокатишка утверждает, что записку они с подельниками потеряли. А я вот, не поверишь, нашел! Она при осмотре тела убиенного Киршнера обнаружилась. Если надо будет, я протокол осмотра тоже в папочку эту вложить смогу. Ты ж в этом, я надеюсь, не сомневаешься?

Баврин поднял на старорежимного сыщика ненавидящий взгляд и прошептал одними губами: «Убью суку!»

— А вот это будет с твоей стороны большой ошибкой, Баврин, — невозмутимо заметил Анатолий Витальевич. — Если со мной что-то нехорошее приключится, копии протоколов и записочка компрометирующая окажутся у твоих нервных соратников. Так что тебе, Баврин, теперь о моем здоровье и благополучии всячески печься нужно… Ну что, все понял? Вот и ладушки! Бывай, Баврин!.. За чай заплатить не забудь.

С этими словами бывший начальник Московского сыска поднялся, свистнул за собой Нерона и неспешной, слегка вальяжной походкой направился прочь из трактира, провожаемый уважительным шепотком кутивших за столами гаймеников.